На прошлой лекции мы говорили об Иване III – за сорок лет его правления Русь из полураздробленной державы превратилась в могучее государство, вселявшее страх в соседей. Кардинально поменялся статус и самого Ивана Васильевича. «Государями» великих князей называли еще в середине XIV века, но Иван Васильевич первым представил государство как систему власти, при которой все подданные, включая родных и родственников, являются лишь подчиненными. Осенью 1497 был введен в действие Судебник — единый законодательный кодекс, настоятельно требовавшийся Руси в связи с объединением прежде раздробленных земель в единое государство.
Кроме объединения русских земель великий князь вел и энергичную внешнюю политику. Его крупнейшим достижением стало налаживание прочных связей с германскими императорами Фридрихом II и сыном его Максимилианом. Контакты со странами Европы помогли Ивану Васильевичу выработать придворный церемониал и учредить действовавший несколько столетий государственный герб России. А в 1480 Ивану III удалось заключить стратегически крайне выгодный союз с крымским ханом Менгли-Гиреем. Крым сковывал силы как Польско-Литовской державы, так и Большой Орды. Набеги крымцев, нередко скоординированные с Москвой, обеспечивали спокойствие южных и ряда западных границ Русской державы.
Однако внешнеполитические контакты ограничивались взаимодействиями с ближайшими соседями в юга, востока и запада – в остальной Европе (которая к этому времени уже вступила в эпоху так называемого «предвозрождения», а кое-где Ренессанс уже набирал силу) о России вообще не имели никакого представления (или имели в лучшем случае очень поверхностное и сильно искаженное).
А в это время в мире разворачивались масштабные события, имевшие в дальнейшем огромное значение для истории и метаистории нашей страны.
Мы много говорили о том, какую роль играла Византия. К сожалению, как раз в период царствования Ивана III это некогда могучее государство прекратило свое существование.
В то время как в середине пятнадцатого века Золотая Орда распадалась, другое мусульманское государство, государство османских турок (оттоманские турки), быстро росло. Во второй половине четырнадцатого столетия османские турки твердо обосновались на Балканском полуострове. Их успехи, как и успехи монголов в начальный период Монгольской империи, можно объяснить их мощной военной организацией, а также внутренней слабостью и недостатком единства у народов, которым они угрожали.
В прошлом османские турки, как сельджуки, вслед за которыми они пришли в Малую Азию, были конниками. В середине четырнадцатого века они провели важную военную реформу: создали пехотные соединения, известные под названием «новая армия» – грозных янычар. Примерно в то же время центральноазиатский владыка Тимур использовал пехоту в своих главных кампаниях, и это в условиях ведения военных действий в степи. В горных районах Балканского полуострова, куда оттоманские турки проникли в 1360-тых годах, пехота оказалась даже более полезной. Поскольку ни один уважающий себя турок не унизится до сражения пешим, янычары рекрутировались из завоеванных турками христианских народов.
Квота христианских мальчиков, в возрасте от десяти до двадцати лет, набиралась через определенное время или когда возникала необходимость, для обращения в ислам и получения серьезной военной подготовки. Им запрещалось жениться, поэтому их отряды становились их домом. Первоначально они были небольшими, вряд ли больше 1 000 воинов. К 1450 году в них состояло 5 000 человек, а к 1550-му – 10 000. Хотя большинство «детей дани» насильственно вербовалось в янычары, некоторых из них также нанимали в военную и гражданскую администрации султана на самые высокие должности. В отличие от янычар, оттоманская конница состояла первоначально только из турок, в любом случае из свободных мусульман. Отряд конной гвардии примерно в 3 000 человек находился на постоянной службе при дворе султана. Другим конникам отводили ленные владения на завоеванных землях и призывали при необходимости. Кроме этого, могли быть созваны ополченцы, как конные, так и пешие, но они были более искушенными в искусстве возделывания земли, чем в военном деле.
Внутренняя сила оттоманского удара держалась не только на материальных факторах. Большое значение имел духовный фактор. В период формирования оттоманского государства в Малой Азии в конце тринадцатого – начале четырнадцатого веков османы испытали сильное влияние братства ахиев, основанного на союзах ремесленников. Это братство внесло огромный вклад в духовное пробуждение городских классов Малой Азии и распространение там ислама среди христиан. В целом религиозная политика султанов раннего периода Оттоманской империи отличалась терпимостью. Кроме рекрутирования детей, никакого насильственного обращения завоеванных народов в Ислам не проводилось.
Все немусульманские религиозные группы подданных султана находились в ведении глав их церквей. Однако положение немусульманского населения оставалось рискованным, и было много случаев добровольного обращения в Ислам. После принятия Ислама бывший христианин становился полноправным членом оттоманского общества. В Малой Азии братство ахиев активно занималось привлечением к исламу представителей других вероисповеданий. К 1350 году ислам приняли многие греки Никеи, Бруссы и других городов Малой Азии. Впоследствии, на Балканах, мусульманами стали многие сербы, особенно в южной части Сербии и в Боснии, а также некоторые болгары.
Накануне оттоманского завоевания Балканского полуострова христианские державы там были слабыми. Византийскую империю – то, что от нее осталось – раздирали внутренние противоречия. Более того, экономически она была в руках венецианцев, а политически испытывала давление славян. Великий сербский правитель Стефан Душан пытался создать Славяно-греческую империю, добавить свежую кровь в вены увядающей Византии, и даже объявил себя царем сербов и греков. В империю Стефана входила значительная часть Болгарии. Однако эта империя оказалась недолговечной и быстро распалась после смерти Стефана (1355 год). Греки казались спасенными от славянского господства; болгары восстановили свою независимость; Македония стала отдельным царством, а собственно Сербия разделилась на две половины: Боснийское царство и княжество Северная Сербия. Город Белград захватили венгры.
Не чувствуя себя еще достаточно сильными, чтобы штурмовать Константинополь, османы обошли его с фланга, захватив Адрианополь, который сделали своей столицей, сократив его название до Эдирне (1361 год). Два года спустя турки оккупировали Филиппополь (Пловдив) на юго-востоке Болгарии.
После многочисленных сражений султан Баязид I, завершил завоевание Болгарии взятием Тырново, древней болгарской столицы. Болгарию в 1393 году присоединили к Османской империи, и несколько военачальников получили там владения. Македония повторила судьбу Болгарии. У Сербии дела сложились лучше, ей была дарована широкая автономия, продлившаяся до 1459 года.
До турецкого завоевания и Болгария, и Сербия достигли значительного уровня культурного прогресса, нашедшего свое выражение в искусстве и литературе. Знаменитый свод законов (Законник) от 1349 года Стефана Душана представляет другую грань интеллектуальных достижений балканских славян в тот период. Религиозному и литературному расцвету в Болгарии способствовал патриарх Ефтимий, занимавший свой пост с 1375 года до завоевания турками Тырново. Эта творческая духовность распространялась из Болгарии на Русь. И митрополит Киприан, и митрополит Григорий Цамблак были уроженцами Тырново. Другие болгары и сербы устремлялись на Русь в течение пятнадцатого столетия.
Турецкое завоевание положило конец процветанию болгарской мысли. Патриаршество было упразднено, и болгарская церковь поступила под греческий контроль и управление. В этом отношении, как и в административном управлении, Сербия находилась в лучшем положении, чем Болгария. Собственно говоря, османы сами в определенной степени испытывали влияние сербской культуры. Сербский язык, наряду с греческим, был принят при дворе султана, и на нем с конца четырнадцатого по шестнадцатый века составлялись многие официальные документы Оттоманской империи. Популярность сербского языка при дворе султана частично являлась результатом высокого положения сербских княжон в султанском гареме. Дочь князя Лазаря, Оливера (именуемая Милевой в сербских народных песнях), была любимой женой Баязита I, некоторые преемники Баязита тоже забирали в свои гаремы сербских девушек .
Продвижение османов на Балканах сильно беспокоило народы Центральной и Западной Европы, особенно венгров, которые оказались перед прямой угрозой турок. Король Венгрии Сигизмунд (будущий император Священной Римской империи) принадлежал к дому Люксембургов и через них имел тесные связи с большинством европейских королевских дворов. Его призывы к другим римско-католическим правителям привели к паневропейскому крестовому походу против турок, в котором английские, французские, польские, чешские, итальянские и немецкие рыцари шли рука об руку с венграми. Армия крестоносцев составляла, по разным данным, от 9 000 до 16 000 человек. Турецкая армия вряд ли была более многочисленной, однако ею лучше управляли. Решающее сражение у Никополя закончилось полным разгромом крестоносцев (1396 год). По получении известий об этом сражении в европейских дворах распространились уныние и паника. Константинополь теперь считали потерянным, и сам Рим казался под угрозой. Однако через несколько лет внимание Баязита переместилось с Запада на Восток. Между ним и Тимуром произошел конфликт. В Малой Азии у Анкары османы и их союзники сербы потерпели поражение от испытанных воинов Тимура, а сам Баязит попал в плен (1402 год).
Эта катастрофа почти разрушила молодую Османскую империю. Прошло несколько лет пока один из сыновей Баязита, Мехмед I (1402-1421), сумел восстановить порядок и дисциплину. При его сыне и преемнике Мураде II (1421-1451) империя снова превратилась в грозную державу. Дни Константинополя, казалось, были сочтены. Единственной надеждой византийского правительства было получить помощь Запада. Скоро стало ясно, что этой помощи можно добиться только ценой объединения Византийской церкви с Римской под верховной властью папы.
В своде христианских догматов о троичности Бога главным препятствием для объединения, с точки зрения греков, был «филиокский» член римского Символа веры. В старом Никейско-Константинопольском Символе веры, одобренном II Вселенским собором (381), сформулирован догмат о том, что Бог-Святой Дух исходит от Бога-Отца. На Западе в конце концов возобладало иное толкование взаимосвязи трех лиц Троицы: двойное исхождение Бога-Святого Духа и от Бога-Отца, и от Бога-Сына. Продолжение фразы «и Сына» (Филиока) одобрили несколько церковных соборов в Испании, Франции и Германии в конце восьмого – начале девятого веков. Несколько греческих богословов, основываясь на философских доводах, выразили готовность учесть западную точку зрения. Выдающимся среди них был епископ Виссарион Никейский, опытный ученый, исполненный духа Возрождения. Большинство греческого духовенства, однако, оставались верными восточным традициям. В суровых обстоятельствах того времени вряд ли существовал шанс для свободной и спокойной теологической дискуссии по этой проблеме. Чувствуя себя под дамокловым мечом, византийский император побуждал духовенство пойти на все возможные уступки Римской церкви. Политика возобладала над религиозными чувствами.
Вопрос о помощи Константинополю обсуждался на Международном конгрессе в Луцке на Волыни в 1429 году. Тогда не было принято решения. Обсуждение возобновилось на XVII Вселенском соборе, который открылся в Базеле в 1431 году. Положение стало еще более запутанным, когда между этим собором и папой Евгением IV сложилась конфликтная ситуация. В 1437 году папа приказал сессии в Базеле прекратить, а собор перенести в Феррару в Италии. Большинство членов отказалось подчиниться; они продолжили сессии в Базеле и избрали антипапу, Феликса V. Таким образом, теперь работали два собора, и каждый именовал себя XVII Вселенским. Тот, который начался в 1438 году в Ферраре, позже переместился во Флоренцию, и поэтому его обычно называют Ферраро-Флорентийским собором. В конце концов Евгению IV удалось восстановить свою власть в Центральной Европе, и при его преемнике Николае V Базельский собор принял решение о своем роспуске (1449 год). Ферраро-Флорентийский собор заседал с 1438 по 1443 год, затем переехал в Рим, где завершил свою работу в 1445 году. Его решения получили силу для всей Римско-католической церкви.
Возвращаясь к началу конфликта между папой Евгением IV и Базельским собором, можно сказать, что каждая сторона объявляла, что только она имеет право заниматься греческим вопросом. В конце концов византийский император принял приглашение папы и лично привез делегацию греческого духовенства в Феррару на собор.
Поскольку Русская церковь являлась частью византийской патриархии, ей тоже было положено быть представленной в Ферраре. Но в это время у нее были собственные проблемы. Напомним, когда в 1431 году умер митрополит Фотий, Московское правительство и духовенство желали видеть его преемником восточнорусского епископа Иону Рязанского. Великий князь литовский Свидригайло поддерживал западнорусского епископа Герасима Смоленского, который отправился в Константинополь, и там был произведен в сан Митрополита Всея Руси (1434). Возможно, византийские власти полагали, что западнорусский епископ более благосклонно отнесется к идее церковного объединения, чем восточнорусский. Как мы знаем, в следующем году Герасима казнили в Витебске по приказу того же Свидригайло, который сначала его поддерживал. Митрополичья кафедра Руси снова оказалась вакантной. Теперь московское правительство послало в Константинополь епископа Иону и просило императора и патриарха признать его в качестве нового митрополита. Византийские власти отказались это сделать, а назначили грека (эллинизированного славянина), Исидора (уроженца Салоников). Исидор прибыл в Москву в 1437 году и, после некоторого колебания, его приняли там как митрополита. Вскоре он раскрыл свое намерение отправиться на собор в Феррару. И великий князь Василий II, и московское духовенство сначала с подозрительностью относились к переговорам с Римской церковью. В конце концов, однако, после того, как Исидор поклялся не предавать православие, московские власти разрешили ему ехать в Италию. Его сопровождали епископ Авраамий суздальский и примерно сто человек священников и мирян.
Среди значимых иерархов Восточной церкви, ездивших на собор, были митрополит Никейский Виссарион, митрополит Эфесский Марк Евгеник и митрополит Киевский Исидор. Последний ехал в Феррару не из Константинополя, а из Москвы. Так на соборе выделилась немалая по численности — около ста человек — русская делегация. В нее входили видные церковные деятели из разных русских земель, в том числе епископ Суздальский Авраамий, суздальский иеромонах Симеон, «тверской посол» Фома и др. Русские ехали в Феррару со светлым чувством, они искренне хотели показать латинянам их заблуждения, надеясь убедить их перейти в истинную, православную веру.
Феррара не стала местом принятия исторических решений. Вскоре после начала работы собора в город пришла чума — настоящее проклятие Средневековья, и участники срочно перебрались во Флоренцию. Это было на руку папе Евгению IV. Дело в том, что в Италии в ту пору продолжалась многовековая борьба за преобладание в регионе между сторонниками папы римского (гвельфами) и приверженцами германского императора (гибеллинами). Герцог Феррары Никколо III д’Эсте разделял гибеллинские взгляды, тогда как Флоренция была оплотом гвельфов.
Интересно, что участники собора переезжали из города в город не все вместе, а небольшими группами. Во Флоренцию они прибывали постепенно. Сначала в город въехал патриарх Иосиф, через несколько дней — император Иоанн, затем Димитрий, а позже всех Исидор Киевский.
Во Флоренции 1430-х годов уже вовсю цвела ренессансная культура. Узкие и кривые средневековые улочки решили выровнять, чтобы город обрел более гармоничный и упорядоченный облик. Но этот процесс только начинался, а потому русским участникам собора, вероятно, не сразу открылось очарование города. Русские люди, привыкшие к городским деревянным усадьбам с обилием зелени, вероятно, почувствовали себя на улицах «столицы Ренессанса» будто в каменном мешке.
Флоренция встретила церковных иерархов не только с почтением, но и с любопытством. К иностранцам здесь привыкли. Но греки и особенно славяне выглядели для флорентийцев весьма экзотично. О их облике гуманист Веспасиано да Бистиччи написал следующее: «Люди с длинной бородой, опускающейся на грудь, с густыми, косматыми, растрепанными волосами, другие с короткой бородой, с головой, выбритой наполовину, с выкрашенными бровями; многие выглядели так необычно, что даже самый грустный человек при их виде не мог удержаться от смеха».
Длинные бороды греков не только веселили жителей республики, но и напоминали им библейских героев. Искусствоведы не единожды отмечали, что на знаменитой фреске Беноццо Гоццоли «Шествие волхвов» (1459) из капеллы палаццо Медичи-Риккарди во Флоренции в качестве прототипов волхвов были взяты руководители греческой делегации на соборе. Так, Иосиф II стал олицетворением первого волхва, Мельхиора, Иоанн VIII — второго, Бальтазара, а Димитрий — третьего, Гаспара. Выбор этих персонажей свидетельствовал о том, что, по мысли богословов той поры, мудрость христианского Востока пришла на Запад в лице его главных представителей. Яркие, шитые золотом одежды членов восточной делегации выделяются среди запечатленной на фресках Гоццоли густой зелени тосканских садов. Сумрак капеллы будто подчеркивает торжественность приезда византийцев в Италию не меньше, чем тайну изображенной новозаветной сцены.
Устроившись на новом месте, участники собора принялись за работу. Споры о Символе веры и других расхождениях, мешавших унии, велись очень ожесточенно и порой на повышенных тонах. Русская традиция вложила в уста одного из наиболее последовательных противников унии Марка Эфесского даже слова о том, что «латыни не суть христиане». Едва ли Марк произнес эту фразу, однако его непримиримая позиция была осуждена императором и он, вернувшись из Италии, несколько лет (до рубежа 1442/43 года) провел в темнице.
Глава русской делегации митрополит Исидор традиционно воспринимается как решительный сторонник унии. Однако в соборных прениях по догматическим вопросам он не всегда принимал сторону католиков. Так, он был противником латинского учения о filioque и в этом вопросе поддерживал Марка Эфесского. Но Исидор был убежден, что уния спасет Константинополь. Однажды он произнес: «Подобает нам духовно и телесно соединиться, чем, ничего не добившись, возвратиться. Возвратиться, конечно, можно; но как мы собираемся возвратиться, куда, когда — я не знаю».
Несмотря на серьезное противодействие со стороны православного духовенства (как греков, так и русских), уния была заключена. Многие были вынуждены ее подписать под серьезным давлением со стороны сторонников объединения. Лишь некоторым противникам унии удалось уклониться от ее одобрения. Позже один из участников собора, грек Сильвестр Сиропул, подробно рассказал о многих интригах, существенно влиявших на ход обсуждений различных вопросов, и о том, с каким трудом шло принятие соборных постановлений.
Акт о заключении унии был торжественно оглашен 6 июля 1439 года под недавно возведенным Филиппо Брунеллески куполом собора Санта-Мария дель Фьоре. Документ о соединении церквей был зачитан на двух языках — латинском и греческом — кардиналом Джулиано Чезарини и Виссарионом Никейским.
В итоговых документах собора чувствовалось латинское влияние: «пункт о папском примате получил довольно размытую формулировку, грекам было позволено сохранять свой церковный обряд, однако все спорные вопросы были решены в римском смысле».
В рядах византийской делегации не наблюдалось единства по вопросу объединения церквей (унии). Так, патриарх Иосиф II, император Иоанн VIII и Виссарион Никейский были сторонниками унии. Ярым противником унии показал себя Марк Эфесский. Деспот Димитрий также был настроен против унии. Известно, что он покинул Италию уже в 1438 году, не дождавшись решений собора. Кажется, перед лицом турецкой угрозы Димитрий чувствовал себя увереннее остальных: у него были связи при дворе султана. Забегая вперед скажем, что в 1442 году он предпринял попытку напасть на Константинополь с помощью турецких войск. Императору Иоанну удалось спастись только потому, что ему помог один из братьев — деспот Константин.
Члены русской делегации на соборе по-разному восприняли принятые решения. Некоторые русские представители лояльно отнеслись к достигнутому единству. Так, тверской посол Фома не только присутствовал на торжественном провозглашении акта унии, но и участвовал в обряде целования рук папы. В Твери в 1440 году был составлен текст, обнаруживающий благожелательное отношение к сторонникам унии. Речь идет о «Слове похвальном инока Фомы», в котором тверской князь Борис Александрович восхвалялся императором Иоанном VIII, Иосифом II и Виссарионом Никейским.
Совсем иной была позиция суздальского священника Симеона. Опираясь, по-видимому, на поддержку греческого духовенства, он принял мужественное решение противостоять унии. Его перу принадлежит описание деяний собора (так называемая вторая редакция Повести Симеона Суздальца), в котором католики представлены в самом черном цвете.
События лета 1439 года на деле не только не способствовали объединению церквей, но лишь усугубили раскол. Воистину, «византийская культура старательно хранила ценности прошлого и осторожно относилась к настоящему». Примечательна в этом отношении история о том, как восприняли решения собора английские послы к папе, которые не принимали участия в заседаниях. Они встретили византийцев, ехавших из Флоренции на родину. Греки рассказали им о главных постановлениях собора, и англичане пришли к выводу, что подписанную унию нельзя назвать единством.
Заключенная из политических интересов уния встретила ожесточенное сопротивление в широких слоях византийского общества. Опираясь на свою паству, священники нередко отказывались выполнять решения собора. Византиец Сильвестр Сиропул отметил, что православное духовенство не желало совместно служить не только с теми, кто отстаивал унию, но и порой даже с теми, кто просто ездил в Италию и принимал участие в соборе.
Известны многие случаи, когда население империи стремилось не участвовать в совместных религиозных действах греков и латинян. На Эвбее, когда был устроен совместный крестный ход, православные священники сокрушались о том, что теперь в руках католиков окажутся все их церкви и они не смогут этому противодействовать. Еще более показательна ситуация в столице, где народ не захотел принимать благословения от нового патриарха Митрофана (бывшего до этого митрополитом Кизическим). Дело в том, что в день хиротонии (поставления) его сопровождал Христофор — латинский епископ Корона. Он ни на шаг не отставал от патриарха и шел справа от него. Символически это означало признание Митрофаном единства двух церквей.
Несмотря на оппозицию греков старой школы любому изменению в Символе веры, большинство из них, под давлением императора Иоанна, пусть неохотно, но согласились с римской формулировкой, которую с греческой стороны поддерживали Виссарион Никейский и Исидор Русский. Главенство папы тоже было признано. Единственным греческим прелатом, отказавшимся подписать декларацию о союзе, был епископ Марк Эфесский. Уния с греками была объявлена в папской булле («Laeterentur coeli») 6 июля 1439 года. И Виссариона, и Исидора сделали затем кардиналами. Унию с армянами провозгласили в ноябре 1439 года, а с якобитами – в 1441.
Наиболее решительное сопротивление уния встретила в русских землях. Когда митрополит Исидор вернулся из Флоренции и на богослужении в Москве помянул папу римского, это вызвало взрыв возмущения. Его заточили в кремлевском Чудовом монастыре, позже дав ему возможность бежать в Рим с учеником Григорием. В Риме Исидор стал епископом Сабинским и кардиналом и сегодня почитается католической церковью как святой. В свои римские титулы он всегда добавлял формулу «кардинал русский».
В 1448 году русские епископы самостоятельно избрали главу своей церкви. Им стал митрополит Иона. Так Русская церковь стала автокефальной, то есть независимой от Византии. Этот процесс завершится в 1589 году, когда при Борисе Годунове Русская церковь обретет своего патриарха.
Сколь бы целесообразной ни была церковная уния для византийской дипломатии, она разрушила духовное единство греков и увеличила напряженность внутри империи. Тогда как император и некоторые служители церкви поддерживали объединение, большая часть духовенства и мирян были против него. Зловещим знаком деморализации, обусловленной религиозным конфликтом, было распространение среди православных греков тюркофильства и пораженчества. Характерное высказывание «человека с улицы», иллюстрирующее эту тенденцию, записано в хронике Дуки: «Лучше попасть в руки турок, чем франков». Многое зависело теперь от способности «франков» оказать необходимую помощь в защите от турок.
Папа сдержал свое обещание, и в 1444 году был организован новый крестовый поход. На этот раз ни английские, ни французские рыцари не могли принять в нем участия, поскольку воевали друг с другом. Вызвались несколько немецких и чешских рыцарей, но в основном поход осуществляли два государства, Венгрия и Польша, с некоторой помощью со стороны Валахии. Согласно представителю папы, Андреасу де Палацио, участвовавшему в походе, армия крестоносцев состояла из 16 000 всадников, не считая валахов (некоторые современные историки настаивают на значительно меньшем числе). Ядро турецкой армии – янычары и сипахская гвардия – состояло из 8 000 человек. В целом же турецкая армия вряд ли была более многочисленной, чем армия крестоносцев. В сражении при Варне турки опять победили (1444 год). Юный польский король Владислав III погиб на поле битвы.
Так что ожидаемых результатов уния не принесла. Византия не только не получила реальной помощи от Запада, но и столкнулась с необходимостью как-то успокоить султана Мурада II. Иоанн VIII Палеолог потратил немало сил на то, чтобы уверить султана, что «переговоры об унии преследовали исключительно религиозные цели».
Катастрофа при Варне предопределила судьбу Константинополя. Штурм «столицы империи» после тщательной подготовки предпринял сын и преемник Мурада II Мехмед II. Осада началась 5 апреля 1453 года. К этому времени Константинополь практически превратился в город-призрак. Из-за продолжительного экономического и политического кризиса его население, которое прежде достигало 500 000, или более, человек, теперь едва ли составляло десятую часть этого числа. Кроме того, из-за религиозного раскола люди находились в состоянии душевного смятения. В 1451 году греческое духовенство сместило униатского патриарха Константинополя, и тот бежал в Рим. В 1452 под давлением папы император Константин XI вынужден был принять кардинала Исидора как папского посла. 12 декабря 1452 года в Софийском соборе была совершена католическая месса. С этого дня народ избегал эту церковь.
Константинопольские укрепления все еще оставались мощными, но сама их протяженность – свыше восемнадцати километров по окружности – составляла проблему для немногочисленных защитников. Император Константин располагал менее чем 5 000 греческих солдат. Папа послал 200 солдат, и генуэзский кондотьер Джованни Джустиниани привел с собой 700 человек, из которых только 400 были соответствующим образом вооружены. Братья императора Константина, Димитрий и Фома, проявили себя не с лучшей стороны. Они не только не принимали участия в обороне столицы, но и не прислали никакой помощи. За год до трагедии 1453 года предполагалось, что они вместе отправятся на Запад за помощью для империи, но эта миссия не состоялась по причине вражды между братьями за господство над всем Пелопоннесом.
Величина турецкой армии в различных источниках оценивается от 80 000 до 400 000 человек. Даже 80 000, очевидно, является преувеличением, если не считать ополченцев. Кроме численного превосходства Мехмед II имел преимущество в мощной артиллерии, которой управляли иностранные специалисты (среди них упоминаются трансильванские и венгерские). При такой диспропорции сил защитникам не оставалось никаких шансов; то, что осада продолжалась почти семь недель, свидетельствует об их доблести. Константинополь в конце концов был взят штурмом 29 мая 1453 года.
Большинство защитников, включая самого императора Константина, погибло в последнем бою. Видя, что враги побеждают, Константин воскликнул в отчаянии: «Город пал, а я ещё жив», после чего, сорвав с себя знаки императорского достоинства, бросился в бой и был убит.
Взятие Константинополя повлекло за собой разграбление города и бесчинства турецких воинов. Со времен халифа Омара в мусульманском мире закрепилась определенная традиция отношения к побежденным. Она состояла в том, что если город сдавался на милость победителя, то горожанам-иноверцам разрешалось оставить в пользовании их храмы. Если же город был взят штурмом, то ни о какой милости не могло быть и речи. Ходили слухи о том, что султан «послал по четыре сотни греческих детей в дар наиболее могущественным мусульманским правителям того времени — султану Египта, бею Туниса и эмиру Гранады». Кардинала Исидора турки взяли в плен. Тысячи греков были уведены в рабство. Лишь немногие богатые и сановитые греческие пленники имели возможность выкупить себя из неволи.
Как только грабеж был закончен, порядок восстановили, и Константинополь стал Оттоманской столицей. Софийский собор и несколько других христианских церквей преобразовали в мечети.
Греческой церкви как институту не досаждали. Греков приглашали и поощряли к возвращению в город, а их церкви обещали защиту. Собор греческих епископов избрал Геннадия Сколярия новым патриархом. Хотя прежде он поддерживал соглашение с Римом, впоследствии, под влиянием Марка Эфесского, стал убежденным сторонником греческих традиций и противником церковной унии. Султан Мехмед II выразил желание возвести нового патриарха в сан в соответствии со старым византийским церемониалом. Султан лично вручил новому патриарху посох, заняв место византийских самодержцев, которые раньше делали это. Достаточно забавно, что поборник Ислама, Фатих Мехмед (Мехмед Завоеватель), теперь взял на себя роль защитника Греческой веры, роль, которую два последних византийских императора не могли играть должным образом.
Софья Палеолог была одной из самых значимых фигур на русском престоле и по своему происхождению, и по личным качествам, а также благодаря тому, каких людей она привлекла на службу московским правителям. Она была родной бабушкой Ивана Грозного (Ивана IV).
Сначала немного истории с географией. Софья Палеолог родилась в Морее — провинции Византийской империи, расположенной на полуострове Пелопоннес. Напомним – в 1204 году в ходе Четвертого крестового похода католическое войско захватило и разграбило Константинополь. После этих событий империя фактически лишилась государственности, превратившись в конгломерат земель под властью представителей европейских династий. Это были так называемые государства Латинской Романии (европейцы нередко именовали Византию Романией , то есть Римской империей). Латинскую Романию составляли Латинская империя, Ахейское княжество, Афинская сеньория, Кипрское королевство и владения рыцарского ордена Иоаннитов на Родосе и Додеканесских островах, а также небольшие семейные держания европейских феодалов и разбросанные по территории Восточного Средиземноморья небольшие владения, захваченные венецианцами.
Вопреки воле латинян в Малой Азии образовались и греческие государства — Трапезундская и Никейская империи. Силами никейского правителя Михаила VIII Палеолога удалось частично восстановить Византию: в 1261 году латинские власти были изгнаны из Константинополя. Однако, несмотря на этот успех, Византия из великой державы превратилась во второстепенное государство Восточного Средиземноморья.
К началу XV столетия Константинополь был наполовину разрушен. Строения старого императорского дворца оставались заброшены, отдельные районы города заросли дикими розами, в которых пели соловьи. Путешественников поражала бедность, в которой жили горожане. Территория империи сократилась в несколько раз. «Императорский город был теперь тождественен империи, ибо за исключением Мореи византийцы более ничем не владели на континенте, кроме собственной древней столицы, которая лишь крепости своих стен была обязана тому, что, окруженная турецкими владениями, еще могла влачить свое существование. Однако она обнищала и запустела: число жителей сократилось до 40–50 тысяч…» Для сравнения заметим, что до захвата Константинополя крестоносцами численность населения этого самого большого города Европы вместе с окрестными жителями составляла около миллиона человек.
В эпоху Мануила II (византийский император с 1391 по 1425 год) и его сыновей вторым по значению городом империи стала расположенная в центре Пелопоннеса Мистра. Еще в 1249 году латинский правитель Гийом Виллардуэн построил здесь замок на высокой скале. Эта крепость находилась в нескольких километрах от древней Спарты.
Мистра была вторым после Константинополя культурным центром империи. С XIV в. она стала центром византийского «Возрождения». Здесь кипела напряженная научная и идейная борьба. Здесь жил и учил знаменитый византийский философ-неоплатоник Плифон. Известный копиист Николай родился в Мистре. Георгий Гермоним, учитель Эразма и Рейхлина, был родом из Пелопоннеса. Многие видные ученые, в том числе Георгий Схоларий и Виссарион, побывали здесь в школе Плифона. Чудные фрески церкви св. Иоанна, монастыря Пантанасса, церкви Перивлепты поражают до сих пор своим изяществом, элегантностью и техническим совершенством.
Культура Мистры отличалась чрезвычайной сложностью. Пелопоннес в недалеком прошлом — одна из территорий Латинской империи; здесь на древней земле Ликурга высились замки потомков латинских баронов; рыцарская культура и обычаи пустили тут глубокие корни. Оживленные торговые связи Мистры с Италией способствовали появлению в этом городе массы иностранцев; греки жили рядом с франками, испанцами, венецианцами, генуэзцами и другими выходцами с Запада. Греческие и латинские церковные обряды уже около двух столетий продолжали как-то уживаться. И вся эта своеобразная греко-латинская христианская культура на почве древней Спарты находилась под сильным влиянием античных традиций. Философия Платона и Аристотеля, как и вся античная языческая культура, были как бы общей идеологической почвой, которая сближала византийских и западных гуманистов, церковных и научных деятелей.
После 1460 года, когда турки захватили Пелопоннес, Мистра пришла в упадок, но продолжала жить – она стала центром Мореи — византийских владений на Пелопоннесе. Долгое время отец Софьи Фома Палеолог был одним из правителей этой области. В первой половине XV века власть над различными частями Мореи делили между собой младшие дети императора Мануила II — Феодор, Константин, Димитрий и Фома. Все они носили титул деспотов. «Деспотом Аморейским» в конце XV века назовут отца Софьи Палеолог русские летописцы. Восточная часть Пелопоннеса (с Мистрой) принадлежала до 1443 года Феодору, затем, до 1448 года, — Константину (в этот год Константин стал императором) и позже, в 1449–1460 годах, — Димитрию. Северо-западные же области Мореи после 1430 года находились под управлением Фомы. Морея формально не имела автономии по отношению к Византии, однако современники отмечали относительную независимость этой области с политической точки зрения
По отношению к унии в Морее сложилась особая ситуация. В северо-западных областях, где правил отец Софьи деспот Фома, отношение населения к унии было лояльным. И сам Фома сочувствовал католицизму, и земли, которыми он правил с 1430 года, долгое время находились во власти католиков-франков. Этот факт дает право говорить о конфессиональной принадлежности Софьи: она родилась в семье униатов и, соответственно, была по рождению униаткой.
В восточной части Мореи отношение к унии было в целом довольно равнодушным. Димитрий, ставший с 1449 года правителем Восточной Мореи, поначалу действительно боролся против униатов, чем сильно обеспокоил Рим. Он, как и брат Марка Эфесского Иоанн Евгеник (последовательный противник унии) бежал из Италии, чтобы не быть причастным к «великой неправде». Но после смерти Иоанна Евгеника (во второй половине 1450-х годов) он уже не проявлял себя сторонником чистоты православия. По всей видимости, позиция Димитрия была обусловлена не столько осознанием истинности православной веры, сколько тщеславием. Димитрий стремился противопоставить себя как императору, так и Фоме, в котором видел конкурента. Их отношения особенно обострились, после того как в 1448 году Фома получил титул порфирородного. У Фомы с Димитрием была очень небольшая разница в возрасте — всего год. Димитрий был честолюбив и жаден до власти, он стремился изгнать Фому с Пелопоннеса и подчинить себе все морейские земли. Заветной мечтой Димитрия было закрепиться в Константинополе. Кроме того, Димитрий относился к той части византийских политиков, которые считали, что лучше покориться туркам, чем пойти на компромисс с католиками.
Подобную позицию разделяли даже некоторые приближенные императора. Так, мегадука (главнокомандующий византийским флотом) Лука Нотарас однажды произнес: «Я предпочел бы увидеть посреди города турецкий тюрбан, чем латинскую митру».
В Морее и родилась Софья Палеолог. Византийская императорская династия Палеологов правила на протяжении двух столетий: от изгнания крестоносцев в 1261 году до взятия Константинополя турками в 1453-м. Дядя Софьи Константин XI – тот самый последний император Византии, который погиб во время взятия города турками.
Отец Софьи, Фома Палеолог, был правителем Морейского деспотата на полуострове Пелопоннес. По матери, Екатерине Ахайской, девочка происходила из знатного генуэзского рода Чентурионе. Точная дата рождения Софьи неизвестна, но её старшая сестра Елена родилась в 1431 году, а братья – в 1453 и 1455 годах. Поэтому, скорее всего, правы те исследователи, которые утверждают, что на момент брака с Иваном III в 1472-м ей было, по понятиям того времени, уже довольно много лет.
Ситуацию в Морее после 1453 года можно охарактеризовать как политический хаос и самую настоящую анархию. По некоторым сведениям, уже летом 1453 года Фома и Димитрий Палеологи хотели бежать в Италию, «и только обещание Мехмеда II сохранить им владения заставило их остаться». Тем не менее по договору с султаном 1454 года братья должны были ежегодно выплачивать ему дань в 12 тысяч золотых.
Димитрий все больше проявлял себя как союзник султана. В своей борьбе против Фомы он неоднократно использовал турецкие отряды. И если до падения Константинополя он предполагал выдать свою дочь Елену за одного из племянников неаполитанского короля Альфонса Арагонского, то после 1453 года отдал дочь в гарем султана. В 1459 году султан пожаловал Димитрию некоторые земли, в том числе острова Имврос, Лемнос и Самофракию.
Позиция Фомы была противоположной. Он искал пути противостояния туркам и стремился к союзу с латинским Западом. В надежде на помощь государей Европы в 1454 и 1459 годах Фома отправлял посольства в Рим. Представители Фомы должны были присутствовать на соборе католических иерархов в Мантуе, где папой Пием II и кардиналом Виссарионом был оглашен призыв организовать масштабный крестовый поход против османов.
Несмотря на длинные и проникновенные речи, призывы Пия II и Виссариона не были услышаны. С течением времени всё больше людей склонялось к мысли о невозможности крестового похода. Так, греческий интеллектуал Георгий Трапезундский воспринимал трагедию 1453 года эсхатологически: «для него падение Константинополя означало, что до конца света осталось несколько сотен лет и крестовый поход ничего бы не изменил, так как история мира приблизилась к своему концу». Византийский историк воспринимал события 1453 года провиденциально: он был убежден, что трагедия 1453 года — Божья кара за грехи византийцев: «Мы достигли конца времен, видели страшную, чудовищную грозу, разразившуюся над нашими головами…»
Захватившие в 1453 году Константинополь турки в 1460-м вторглись на Пелопоннес. Морея была покорена османами. Приближение турецкой конницы вынудило Фому бежать. Вместе со своей семьей и двором («со всем домом») он 28 июля 1460 года прибыл на остров Корфу (греческая Керкира), находившийся в руках венецианцев. Там располагалось некое «имение» его супруги. К этому решению Фому, видимо, подтолкнула и начавшаяся на Пелопоннесе чума. Когда эпидемия чумы добралась с оставленного Палеологами Пелопоннеса и до крепости Корфу, находиться в городе стало опасно. Фома со своими приближенными и, по-видимому, с семьей уехал в Хломос — одно из глухих корфиотских селений в горах. В ту пору люди знали только один более или менее верный способ спасения от «черной смерти» — бегство и затворничество в труднодоступных местах.
Чума пощадила семью Фомы Палеолога. Оставив супругу с детьми на Корфу, деспот «со многими своими архонтами», то есть знатными приближенными, в ноябре 1460 года отбыл на корабле в итальянский порт Анкону, чтобы оттуда добраться до Рима. В начале 1460-х годов Центральная Италия была охвачена междоусобными войнами. Дорога до Вечного города была для Фомы очень долгой. Добраться до Рима ему удалось лишь к 1462 году.
Встреча Фомы Палеолога в Риме в апреле 1462 года прошла очень торжественно. Причиной был не столько сан гостя, сколько привезенные им дары Римской церкви — глава апостола Андрея и крест, на котором, по преданию, был распят первозванный апостол. Встреча этих святынь стала одним из самых значимых церковных торжеств в Риме за весь XV век.
До этого долгое время глава апостола Андрея хранилась в Патрах на Пелопоннесе — там, где апостол претерпел мученическую смерть. Позже Патры вошли в состав франкской Ахайи. Когда византийцам в ходе очередного столкновения с франками удалось отвоевать этот город, святыни Патр перешли в руки греков. Личное участие деспота Фомы в покорении Ахайи и обретении греками этой святыни сыграло свою роль при выборе имени старшего сына Фомы — Андрея. Судя по всему, глава и, возможно, крест апостола Андрея были единственными значимыми святынями, которые он вывез из Мореи на Корфу, а затем доставил в Италию.
Встреча главы апостола Андрея сопровождалась в Риме религиозной экзальтацией. Папа приказал поместить главу в старом соборе Святого Петра в Ватикане. В 1964 году решением папы Павла VI глава апостола Андрея и частицы его креста были переданы Элладской Православной церкви и ныне снова находятся в Патрах.
Акт передачи Риму главы апостола Андрея деспотом покоренной турками Мореи и последующее пребывание святыни в Вечном городе имели для католической церкви большое значение. Напомним, апостол Андрей выделяется среди других учеников Спасителя тем, что он, согласно Евангелию, был первым человеком, уверовавшим во Христа и пошедшим за Ним. Вечный город принимал греческую святыню, «символизировавшую византийское христианство, утратившую свою страну, бежавшую и обретшую прибежище в Риме». Знаменательно и то, что, согласно Священному Писанию, апостол Андрей, просвещавший многие народы, шел из Палестины в Рим, но в своей земной жизни не смог добраться до города. Символизм средневекового мышления подсказывал, что в 1462 году апостол как бы завершил свое путешествие.
В Риме Фома Палеолог всячески демонстрировал свое уважение к латинской церкви. В надежде получить от папы милости и для себя, и для своего окружения, он стремился оказывать почтение его власти
Содержание Фомы взял на себя папа, выплачивавший ему 300 дукатов ежемесячно. На нужды бывшего деспота по 200 дукатов в месяц перечисляли также кардиналы Исидор и Виссарион. Пока Фома устраивался в Риме, его супруга Екатерина 26 августа 1462 года скончалась от болезни. С осени 1462 года дети Фомы Палеолога — Софья, которой тогда было около тринадцати лет, Андрей и Мануил — остались на Корфу практически одни.
Занимаясь устройством своей жизни и вкладывая свою лепту в дело антитурецкой борьбы, Фома фактически бросил детей на произвол судьбы. Только весной 1465-го года Фома, послав людей, потребовал, чтобы его сыновья и дочь приехали туда, где был он. Так и было сделано. И когда они на корабле достигли Анконы, он только услышал, что они доехали, но увидеть их не успел, так как 12 мая, находясь в Риме, умер 56-ти с небольшим лет (в мае 1465 года в Риме свирепствовала чума, и, возможно, Фома стал жертвой «черной смерти»). Он умер фактически на руках кардинала Виссариона, с которым его связывали дружба и общая мечта о спасении Византии. Софье и ее братьям так и не пришлось встретиться с отцом.
Итак, осенью 1465 года Софья с братьями прибыла в Рим круглой сиротой. С ее отцом Фомой Палеологом ушла целая эпоха. Для него Византийская империя была реальностью, а для его детей — лишь рассказом, превратившимся в легенду. С прибытием в Рим детство Софьи закончилось.
Медитация:
18-я Зона
РОН
АРР
СС
УНИТ
КРОН
© 2001—2024 «Литан» — Центр Открытого Сознания
Графика и дизайн: Ольга Генерозова
Тех. поддержка: Всеволод Кузьмин