За Софьей и ее свитой ехал огромный обоз с ее приданым. К сожалению, точной переписи его содержимого не сохранилось. Очевидно, что большого материального богатства практически нищая бесприданница привезти с собой не могла, но основную часть ее приданого составляли сокровища, по тем временам поистине бесценные.
С первых веков существования христианской Церкви наиболее почитаемыми реликвиями были частицы святых мощей (останки святых), а также материальные вещи, имеющие особую религиозную ценность, например, частицы древа Креста Господня. Для хранения и почитания нетленных останков и других священных вещей создавались специальные ювелирно украшенные футляры, которые в православии называются мощевиками.
Форма и размер мощевиков может быть очень разной. От маленьких ковчежцев для ношения святыни на груди до целых статуй из золота для всеобщего поклонения в храме. В Русской Православной Церкви употребление мощевиков очень распространено. Форм и размеров мощевиков великое множество. Часто в больших иконах делают мощевики в виде небольшого круглого футляра или звёздочки с частицей мощей святого, изображённого на иконе или с частью вещи, связанной с этим святым. Нередко можно встретить отдельный ларец или ковчежец с десятком таких футляров, в которые помещены частницы мощей разных святых. В храмах часто стоят украшенные гробницы, которые хранят целиком тело святого или большую его часть. Реже можно встреть мощевик в форме руки, где хранится часть десницы святого.
В римско-католической церкви, где не менее широко распространено почитание святынь, для хранения мощей используются реликварии, которые, как и мощевики в православной традиции, представляют собой ковчежцы разных форм и размеров. В коллекции Музеев Московского Кремля сохранилось несколько ковчегов для реликвий, появление которых в Москве можно связать с приездом Софьи.
Из Благовещенского собора происходит наперсный (нагрудный) крест-мощевик, изготовленный в 1470-е годы в великокняжеских мастерских из серебра и кости. В этот реликварий были вложены частицы мощей многих святых, в том числе святого мученика Евстратия и святой Екатерины. Частицы мощей святого Евстратия хранились в Риме, в церкви Святого Аполлинария Равеннского. Святая Екатерина Александрийская была небесной покровительницей матери Софьи, и возможно, что в семье Фомы Палеолога хранились какие-то реликвии, связанные с этой подвижницей III века. На мощевике ее легко узнать по характерной короне. В римской церкви Санта-Мария-сопра-Минерва хранились мощи другой Екатерины — выдающейся католической святой Екатерины Сиенской († 1380). Она была канонизирована в 1461 году — незадолго до приезда Софьи в Рим. Зная имя умершей матери Софьи, папа Павел II или Виссарион могли благословить Софью частицей мощей этой «латинской» подвижницы. На Руси о Екатерине Сиенской ничего не знали. И здесь могла возникнуть путаница: несоответствие изображения и мощей. В Средневековье так бывало: например, почитание Николая Чудотворца в русских землях впитало традицию прославления и святого архиепископа Мир Ликийских, и некоторых других святых.
Связь с Софьей обнаруживает и еще один изготовленный в Москве в 1470-е годы мощевик из кремлевской коллекции. Это реликварий округлой формы, выполненный из золота и украшенный искусной резьбой. Он «замечателен своей гравированной надписью: „…умири во бранех житие наше, и укрепи царя, его же возлюбил еси, едине, Человеколюбце…“ Молитва за царя, которым здесь именуется не кто иной, как Иван III, подтверждает особую значимость этого реликвария. Несмотря на то что хранившиеся в нем мощи были привезены из Рима, их рассматривали как „частицу святости“ павшей империи», своего рода «византийское наследство». Среди изображений святых на мощевике выделяются апостолы Петр и Павел, нетленные останки которых хранятся в Риме. Поскольку брак Софьи с Иваном III рассматривался в Риме как попытка присоединить русских к унии, вполне вероятно, что Софья могла привезти с собой частицы мощей «всехвальных и первоверховных» апостолов. Перемещение этих святынь (и возможно, многих других) имело важное символическое значение.
Среди уникальных экспонатов Музеев Кремля числится еще один ковчег-мощевик искуснейшей работы, выполненный из золота в технике перегородчатой эмали. Этот реликварий изготовлен в Константинополе в XII столетии. Краски не потемнели от времени, и эта яркая вещица невольно приковывает внимание и заставляет вглядеться в изображенную на ней сцену — Сошествие во ад Иисуса Христа после Его Воскресения. Согласно учению Церкви, это деяние Спасителя означало, что Он освободил человечество от смерти. Специалисты отмечают, что это «редкостный мощевик, 30 священных вложений которого „уделены“ от святынь, хранившихся в Фаросской церкви Большого императорского дворца в Константинополе… Высочайшее художественное качество древнейших частей ковчега, изысканная надпись на обороте, выполненная с использованием всех диакритических знаков, состав священных вложений определенно указывают на его предназначение для византийского императора. Ковчег, содержащий основные святыни Фаросского храма, мог быть создан как личная императорская икона и в течение столетий храниться в казне византийских правителей. Именно эта икона, своего рода собрание святынь утраченного Константинополя, могла быть принесена русскому великому князю, в котором европейские интеллектуалы, способствовавшие его браку с Софьей Палеолог, видели возможного освободителя византийской столицы».
Этот реликварий содержал частицы туники, мантии, плата и савана Спасителя, капли Его крови, частицу Тернового венца, а также частицы Древа Креста Господня, волос Иоанна Предтечи, кость апостола Фомы. Кроме того, в ковчеге находились частицы мощей мученика Евстратия, волос мученицы Евфимии, кости Иоанна Предтечи, Стефана Нового, святого Феодора и великомученика Пантелеймона. Для Москвы второй половины XV столетия такое собрание реликвий было беспрецедентным.
Софья привезла с собой и образ Богородицы Одигитрии («Путеводительницы»), сохранившийся в коллекции Музеев Кремля. Знаменитая икона Спаса Нерукотворного, бывшая домашним образом Софьи в ее кремлевских покоях, также происходит, по всей вероятности, из Рима. Это был римский список со старинной константинопольской иконы, принадлежавший Фоме Палеологу и привезенный в Москву в 1472 году. После смерти Софьи икона была перенесена в церковь Спаса на Бору, где хранилась вплоть до революции 1917 года.
Еще одна святыня из приданого Софьи, связанная с ее отцом, представляет собой небольшую стеатитовую иконку Иоанна Предтечи. Этот святой был покровителем императорского рода Палеологов. В приданое Софьи, по всей вероятности, входила также небольшая наперсная икона Христа Пантократора (по-русски Господь Вседержитель), изготовленная из лазурита и помещенная в золотую оправу тонкой работы. В верхней части оправы легко заметен двуглавый орел — знак рода Палеологов. Прямое сопоставление значительного по размеру геральдического изображения с образом Пантократора указывает на его знаковый смысл и императорский статус владельца иконы.
Все эти ценности стали предметом пристального внимания ученых сравнительно недавно, и мы можем только предполагать то благоговение, которое вызывали эти реликвии в начале 1470-х годов.
Софья привезла с собой еще и огромное собрание древних книг. По-видимому, эти книги представляли собой главным образом манускрипты с произведениями античных авторов и тексты Отцов Церкви. Предполагается, что эти греческие и латинские рукописи легли в основу знаменитой библиотеки Ивана Грозного, с которой связано множество домыслов. Сложность любых суждений об этой библиотеке состоит в том, что ее никогда не видели ученые Нового и тем более Новейшего времени. Она представляет собой своего рода мираж, миф. Это таинственное собрание, начиная с XIX века, старательно, но безуспешно искали библиофилы и археологи.
Существование такой библиотеки может быть косвенно подтверждено двумя обстоятельствами. Во-первых, нужно иметь в виду исторический контекст. В Риме в 1460-е годы античные рукописи были в большом почете. Огромная коллекция имелась у кардинала Виссариона, и он необычайно дорожил ею. Кардинал приложил немало сил для создания копий древних рукописей. Часть привезенных Софьей манускриптов могли составлять списки XV века с древних книг, которые Виссарион дал детям Фомы Палеолога. Известны его заботы и о распространении древней мудрости среди греческих эмигрантов. Он вполне мог желать, чтобы Софья и ее греки взяли с собой копии каких-то книг (оригиналы Виссарион слишком берег, чтобы отправить их столь далеко).
Едва ли эти книги представляли собой «наследие византийских императоров». Когда семья деспота Фомы бежала с Пелопоннеса, им было явно не до книг. Какие-то рукописи, конечно, могли быть вывезены, но никак не огромное собрание. Большая библиотека не могла быть перевезена в обстановке постоянной турецкой угрозы из столицы, откуда люди бежали в надежде сохранить хотя бы свои жизни.
Во-вторых, косвенным подтверждением того, что Софья привезла какие-то рукописи (списки XV века с древних манускриптов), может служить и то, что в некоторых текстах, написанных русскими людьми в первой половине XVI века, можно заметить отдельные цитаты из произведений античных авторов и отсылки к ним. Само по себе это неудивительно, поскольку многие древние изречения и фрагменты трудов античных философов были знакомы еще интеллектуалам домонгольской Руси. Однако именно в первой половине XVI столетия появляются ссылки на неизвестные до того произведения, а интерес к античному наследию качественно меняется.
Скорее всего, Софья Палеолог все-таки подарила Ивану III собрание книг, содержавших древние тексты. Впрочем, вряд ли он их читал: хотя воспитание князей и предполагало обучение грамоте, древних языков никто из них не учил. Вопрос о том, читала ли эти книги Софья, также остается открытым. То, что в Риме благодаря стараниям кардинала Виссариона у нее и ее братьев были учителя древних и новых языков, означает лишь, что она умела читать и писать, но никак не подтверждает, что она имела склонность к глубокомысленным размышлениям в духе гуманистических штудий.
Одной из основных целей брака Ивана III с Софьей было рождение здоровых наследников великого князя. «Жена твоя яко лоза плодовита въ странахъ дому твоего: сынове твои яко новосаждения масличная окрест трапезы твоея…» (Пс. 127: 3–4) — поется в «венчальном» 127-м псалме. Однако желанный сын появился не сразу. В 1474 году родилась первая дочь Елена, 28 мая 1475 года – вторая дочь, которую нарекли Феодосией, 19 апреля 1476 года – третья дочь, которую вновь назвали Еленой (по-видимому, эта вторая Елена умерла во младенчестве). Сообщения в летописях о рождении дочерей отличает сдержанность, поскольку вот уже четыре года все ждали от великой княгини мальчика.
Согласно известиям Никоновской летописи середины XVI века, Софья, воспринявшая традицию почитания преподобного Сергия Радонежского, решила совершить паломничество в Троицкий монастырь. Летопись подробно рассказывает «о чудесном зачатии и рождении» сына у великой княгини: «…некогда сия христолюбивая великая княгини Софья, от великия веры и от сердечнаго желания, по благому совещанию благочестиваго си супруга, самодержавнаго великаго князя Ивана Василевича всеа Русии, трудолюбно потщася пеша шествовати с Москвы во преименитую великую обител Пресвятыя и Живоначалныя Троицы и великаго светилника, преподобнаго чюдотворца Сергия, помолитися о чадородии сынов. Идуще же ей и доиде монастырьскаго села, Клементиева зовома. Оттуду же исходящу ей во удол, иже близ самые обители, и внезапу зрит очивесть во стретение градуща священнолепна инока, егоже позна по образу быти преподобнаго чюдотворца Сергия, имуща в руце отроча младо, мужеск пол, егоже напрасно вверже в недра великой княгине, и абие невидим бысть». Рассказ о явлении Софье преподобного Сергия вошел и в Степенную книгу царского родословия.
Вскоре после паломничества Софья забеременела и вечером 25 марта 1479 года родила мальчика. В тот день в Древней Руси отмечали праздник Благовещения Пресвятой Богородицы, а на следующий день чтили память архангела Гавриила, принесшего Деве Марии благую весть. Младенец был крещен в честь Василия Исповедника, епископа Парийского, однако у него было и второе имя — Гавриил. Московский летописный свод конца XV века сообщает о рождении Василия-Гавриила: «Марта 25 въ 8 часъ нощи противу дне събора архаггела Гаврила родися великому князю Ивану Васильевичу сынъ от царевны Софьи и нареченъ бысть Василей Парискыи, крещен бысть у Троици в Сергееве манастыре, а крестил его архиепископ Ростовскыи Васианъ да игумен Паисеи Троецки априля 4 в неделю цветную».
Всего через год после рождения Василия пришло известие о том, что хан Большой Орды Ахмат с войском хочет идти на столицу. Великокняжеский летописец, сознавая опасность ситуации, подчеркнул, что Ахмат заключил союз с польским королем Казимиром IV, а от Ивана III в тот сложный момент отвернулись его младшие братья — Андрей и Борис. Мы об этом говорили в лекции 4.
В конце лета 1480 года никто не знал, чем закончится предполагаемый поход. Иван III, отправив казну и семью в безопасное место, начал готовить Москву к осаде. Великая княгиня с маленькими детьми — Феодосией, Еленой и Василием — отправилась в монастырь преподобного Кирилла Белозерского, ученика Сергия Радонежского. Эта тихая обитель на берегу сонного озера никогда не подвергалась нападению татар. Здесь Софья провела около года и возвратилась в Москву лишь зимой 1481 года, когда стало ясно, что угроза миновала.
Русские книжники осуждали Софью за это непатриотичное решение. В целый ряд летописных сводов начала XVI века включено пространное рассуждение о «бегстве» Софьи, где подчеркивается, что необходимости бежать у великой княгини не было, что ее «не гонял никто же». Наибольшее раздражение заметно в летописях неофициального происхождения. Софье ставили в пример великую княгиню Марию Ярославну, мать Ивана III, пережившую неспокойные месяцы в Москве. Гнев русских книжников имеет объяснение: отъезд Софьи через цепочку причинно-следственных связей мог обернуться для Москвы потерей независимости, фактически обретенной в 1472 году. Ее отъезд мог ослабить решимость великого князя и патриотически настроенной группы московской знати твердо стоять против Ахмата. Семейный вопрос перерастал в вопрос государственный.
Но это были совершенно безосновательные упреки. И как бы Софья ни поступила, русские ревнители чистоты веры всё равно сочли бы «римлянку» виноватой. Если бы Софья осталась в Москве, ей, наверное, могли бы вменить в вину, что она подвергла риску детей великого князя. К 1480-м годам на Руси уже широко распространилось мнение об отпадении греков от православия, вследствие чего их земля в качестве наказания от Бога была захвачена «безбожными» турками. После 1480 года отношение к Софье в Москве — и без того прохладное — еще более ухудшилось.
Но у Софьи были еще дополнительные причины (осознаваемые ею или нет) обеспечить безопасность долгожданного сына – он был не только сыном и возможным наследником русского великого князя, но и единственным продолжателем рода Палеологов.
После того как Софья переехала в Москву, она не утратила связи с Италией. В 1474 году в Москву приезжал Дмитрий Грек — представитель Андрея и Мануила Палеологов. А весной 1480 года, как сообщают русские летописцы, Андрей Палеолог сам пожаловал в Москву. Вряд ли единственной целью его визита было желание увидеть недавно рожденного Софьей Василия, в котором текла кровь Палеологов. Андрей просил у денег Ивана III. К 1480 году выплаты от папы «деспоту ромеев» не только сильно уменьшились, но и перестали быть регулярными. Между тем Андрею необходимо было содержать не только себя, но и многих греков, которые его окружали. Кроме того, его единственная дочь Мария должна была выйти замуж за удельного князя Василия Михайловича Верейского. Таким образом, Андрей стремился с помощью Москвы обеспечить и свое собственное благополучие, и будущее своей дочери. Как показали дальнейшие события, на долю Марии Андреевны и ее супруга выпали серьезные испытания.
Приезд Андрея Палеолога в Москву в 1480 году вряд ли сильно обрадовал великого князя и его приближенных. Нет никаких сведений о серьезной материальной помощи, оказанной лично Иваном III «деспоту ромеев». Бездомный правитель несуществующей империи, вымотанный долгой дорогой и осознанием безвыходности своего положения, полунищий, пьющий от горя, — именно таким предстал Андрей Палеолог перед московскими аристократами и придворными. Это позволило московскому книжнику с презрением вставить в известие о «бегстве» Софьи слова о том, что он видел «своима очима грешныма великих государевь, избегших от турковъ со имением и скитающеся, яко странницы…».
В свое время кардиналу Виссариону — выдающемуся греческому мыслителю и блестящему оратору — удалось вложить в сознание детей Фомы Палеолога идею о том, что им или их потомкам суждено выполнить великую миссию — спасти Византию. Приверженность Софьи православию в Москве не означала, что она оставила мысль о том, что она — дочь Фомы Палеолога — должна сохранить и продолжить династию Палеологов. Греки Италии и Москвы, которым были знакомы и близки идеи Виссариона, рассматривали детей Фомы как воплощение византийской государственности. Для греков Палеологи были символами надежды на спасение их родины или хотя бы сохранения памяти о ней. Люди Средневековья и Возрождения полагали, что благополучие династии символизирует жизнеспособность государства.
Представителей семьи Палеологов, непосредственно связанных с императорским домом, с каждым годом становилось всё меньше. В 1476 году брат Софьи и Андрея Мануил Палеолог повторил выбор, сделанный его дядей Димитрием. После неудачных попыток найти себя при дворе миланского герцога Мануил перешел на службу к султану. У Андрея же была только одна дочь — Мария. Таким образом, единственным наследником-мужчиной престола Палеологов являлся сын Софьи Василий.
Так что Софья должна была сберечь Василия сразу для двух исторических задач: продолжения династии Ивана III и отвоевания Византии или хотя бы олицетворения надежды на это для рассеянных по всей Европе греков. Забегая вперед, заметим, что Василий III оправдал эти надежды: ему удалось и взойти на московский престол, и стать православным правителем, небезразличным к судьбе угнетаемых турками греков. Источники свидетельствуют о «милостынях», которые он посылал в афонские монастыри. На годы правления Василия III приходится и всплеск интереса к турецкой теме в русской книжности.
Византийской подоплеки «бегства» Софьи русские люди не осознавали. Для них это выглядело обыкновенным малодушием. Примечательно, что только один летописный свод — Вологодско-Пермская летопись — не содержит обвинений в адрес Софьи, покинувшей Москву в 1480 году. Там говорится, что сначала уехала не только Софья с детьми, но и Мария Ярославна. И только после «челобитья» высших церковных иерархов княгиня-мать — несмотря на страх — вернулась, «положа упование на Бога и на Пречистую Матерь Его и на чюдотворцов Петра и Алексея». Можно думать, что подобный рассказ вошел в Вологодско-Пермскую летопись не случайно. Она была составлена местным книжником, воспринявшим греческие идеи о «спасении Византии». Это более чем вероятно, учитывая нахождение греков в Кирилло-Белозерском монастыре в течение длительного времени (более года).
Во многих поздних жизнеописаниях Софьи Палеолог утверждается, что именно она сыграла решающую роль в освобождении от Золотой Орды – якобы именно она «посоветовала» Ивану III свергнуть иго, поскольку ей было неприятно чувствовать себя женой «татарского данника». Однако уже само «бегство» Софьи свидетельствует о том, что она была весьма далека от того, чтобы вдохновлять Ивана III на борьбу с татарами.
Однако ни один русский источник даже не намекает на то, что Софья могла быть причастна к идее антиордынской борьбы вообще и к противостоянию с Ахматом в частности. Этому есть два объяснения. Во-первых, еще в детстве у великой княгини сформировался страх перед мусульманским Востоком. Во-вторых, события 1480 года, когда войско Ивана III и войско хана Ахмата стояли и смотрели друг на друга через реку Угру, после чего хан ушел в степь (так называемое «стояние на Угре»), традиционно рассматриваемые как окончание ордынского плена, могут трактоваться и как эпизод гораздо менее значительный. К 1480 году большая игра была уже сыграна. Серьезные военные конфликты с Ахматом имели место в 1471 и 1472 годах. После успешного отражения похода 1472 года была прекращена выплата дани Орде и даже начаты переговоры с Крымом и Литвой о союзе против Ахмата. События 1480 года можно рассматривать как попытку правителя Большой Орды восстановить власть татар над Москвой. Современники так и полагали. Они были склонны думать, что к освобождению Руси от власти Орды привели главным образом события 1470-х годов.
Идея сопротивления Орде сложилась в русском обществе задолго до приезда Софьи, даже задолго до ее рождения. Победа на Куликовом поле 1380 года способствовала разрушению мифа о непобедимости Орды. Осознанию необходимости окончательного свержения ига могло способствовать и осмысление в русском обществе решений Ферраро-Флорентийского собора. Замечено, что Василий II первым из московских правителей именуется титулом «царь» именно в сочинениях «Флорентийского цикла». Применение царской титулатуры в этих произведениях связано с ролью Василия Васильевича как защитника православия в ситуации, когда „греческий царь“ — император Византии согласился на унию с католической церковью…
Сведения о том, что именно Софья посоветовала изгнать ордынский двор из Кремля, а также уговаривала Ивана III подняться на борьбу с ханом, содержатся в иностранных источниках. Речь идет в первую очередь о «Записках о Московии» Сигизмунда Герберштейна — австрийского посланника ко двору Василия III. По словам Герберштейна, отец Василия, Иван III, «как бы ни был могуществен, а все же вынужден был повиноваться татарам. Когда прибывали послы татар, он выходил к ним за город навстречу и, стоя, выслушивал их сидящих. Его гречанка-супруга так негодовала на это, что повторяла ежедневно, что вышла замуж за раба татар, а потому, чтобы оставить когда-нибудь этот рабский обычай, она уговорила мужа притворяться при прибытии татар больным. В крепости Москвы был дом, в котором жили татары, чтобы знать всё, что делалось в Москве. Не будучи в состоянии вынести и это, жена Иоанна, назначив послов, отправила их с богатыми дарами к царице татар, моля ее уступить и подарить ей этот дом… татарам же она обещала назначить другой дом…».
Замечено, что одним из информаторов Герберштейна был Юрий Дмитриевич Траханиот («Юшка Малой») — сын Дмитрия Траханиота, племянник Юрия Траханиота. Этот человек, занявший весьма высокое положение при дворе Василия III, был, без сомнения, хорошо знаком и с настроениями русской аристократии, и с надеждами и чаяниями греков. Он знал, что Софья Палеолог не была любима в России. И он мог сообщить австрийскому посланнику, что именно Софья хотела свергнуть ордынское иго для того, чтобы подчеркнуть ее значимость как символа борьбы греков с мусульманским Востоком. Юшке Малому было на руку приписать матери Василия III инициативу в антиордынской борьбе. Он передал настроения аристократов-«грекофилов», которые связывали с Софьей и ее наследником большие надежды. И несмотря на то что сама Софья хотела лишь спасти династию и «убежать», ее греческие приближенные отнюдь не желали продолжения зависимости от Орды: она мешала Ивану III начать борьбу с султаном, на что рассчитывали греки, венецианцы и римляне.
Рассказ, содержащий подробности, связанные с участием Софьи в изгнании ордынцев из Кремля, привел вслед за Герберштейном английский автор XVII века Джон Мильтон. Он сообщал, что «княжна эта, будучи ума весьма горделивого, часто жаловалась, что вступила в брак с татарским присяжником, и наконец, непрестанными убеждениями нашла со временем средство избавить своего мужа и свою страну от того ига. Потому что, так как до того времени татарский хан имел своих представителей, которые жили в самой крепости Московской, для наблюдения за государственными делами, она прибегнула к выдумке, будто бы имела уведомление от неба, что должна построить храм Святому Николаю на том самом месте, где был дом татарских поверенных. Итак, родив сына, она обратилась с просьбой к татарскому князю, которого пригласила на крестины, чтобы он отдал ей этот дом; получив его, она срыла его до основания и удалила татарских надзирателей из замка и постепенно отняла у них все, чем они владели в России».
Пожалуй, церковь Николы Гостунского в Кремле, существовавшая до 1817 года, — единственный архитектурный памятник, который может быть напрямую связан с Софьей. До того как Василий III перенес в храм икону святого Николая из села Гостунь (рядом с городом Белёв, на территории современной Калужской области), церковь именовалась храмом Николы Льняного: женщины приносили туда лен, холсты и пряжу для освящения. Этот «женский» образ храма вполне может свидетельствовать о том, что он был как-то связан с великой княгиней. Но нет единого мнения о том, когда был заложен храм: в 1477 или 1506 году. Если принять первую версию, то это явно не стыкуется с легендой: сын у Софьи родился только в 1479 году. Если принять вторую — то оказывается, что он был построен и вовсе после смерти Софьи.
Символизм фигуры Софьи для греческой диаспоры в контексте оценки событий 1480 года очень значим. …Известно, однако, что нет дыма без огня. Миф о «советах» Софьи своему супругу должен был иметь какие-то основания. По всей видимости, приемы ордынских послов в Кремле в 1474 и 1476 годах действительно производили гнетущее впечатление и на Софью, и на ее греческое окружение, и Софья не скрывала этого. Но Герберштейн, по-видимому, отразил лишь настроения, бытовавшие в Москве, а не реальные факты.
Положение Софьи в Москве отличалось от положения ее предшественниц. Долгое время на Руси великие княгини вовсе не были «теремными затворницами», не знавшими жизни за пределами своих покоев. И жена Дмитрия Донского Евдокия, и супруга Василия I литовская княжна Софья Витовтовна, и жена Василия II — свекровь Софьи Палеолог — Мария Ярославна были женщинами весьма деятельными. Их близость к власти давала им большие возможности для созидания.
Но высокое положение приносило и испытания. Например, в 1445 году Мария Ярославна и пожилая уже Софья Витовтовна в спешке бежали с малолетним сыном Василия II Иваном (будущим Иваном III) из Москвы, в которой разворачивался очередной виток феодальной войны. Но жены великих князей были верными опорами своим мужьям, которые вершили судьбу нашего Отечества. Однако трудно представить себе любую из названных княгинь принимающими представителей других государств в Московском белокаменном кремле. А Софья Палеолог это делала.
Венецианский дипломат Амброджо Контарини в своем «Путешествии» рассказал о том, что в 1476 году был на длительном приеме «у деспины (дочери деспота) Софьи», которая приняла его очень радушно. Контарини подчеркнул, что деспина обращалась к нему «с такими добрыми и учтивыми речами, какие только могли быть сказаны». Известно также, что в 1490 году посол «короля римского» Максимилиана Георг фон Турн преподнес Софье от лица пославшего его правителя «птицу папагал (попугая) да сукно серо». Это должно было продемонстрировать почтение (по крайней мере, формальное), с которым к ней относился «король римский» Максимилиан.
Софья не раз отправляла с посольствами ответные дары Максимилиану. Так, в 1490 году с посольством Юрия Траханиота и Василия Кулешина она передала для «римского короля» «сорок соболей да камку (шелковую цветную ткань с узорами)». В 1492 году она послала Максимилиану через того же Юрия и Михаила Кляпика Еропкина «40 соболей да две камки».
В покои Софьи были вхожи и греки из ее окружения – те, кто обладал достаточным авторитетом. У нее был свой круг общения, не всегда пересекавшийся с кругом общения ее мужа. Существовало заметное отличие ее поведения от традиционного образа действий русских великих княгинь и княжон «татарского периода» русской истории.
Мы говорили, что в Византии императрица считалась самостоятельной носительницей власти. В империи бракосочетание следовало за коронованием, а не предшествовало ему. Императрица приобщалась всемогуществу вовсе не потому, что она жена императора…. Она имела собственное состояние, которым распоряжалась по своему усмотрению, не советуясь с василевсом и даже не предупреждая его… Вероятно, Софья реализовывала именно такую модель поведения.
Показателен в этом смысле грандиозный скандал, разразившийся в великокняжеском дворце в 1484 году из-за драгоценностей, составлявших приданое покойной первой жены Ивана III Марии Борисовны Тверской. Он хотел подарить их Елене — супруге своего старшего сына от первого брака Ивана («Ивана Молодого») по случаю рождения ею сына Дмитрия («Дмитрия-внука»). После свадьбы эти драгоценности перешли к Софье, и она сочла себя вправе распорядиться ими по своему усмотрению – подарила своей племяннице Марии, дочери Андрея Палеолога, по случаю ее свадьбы с Василием Михайловичем Верейским в 1483 году, а кое-что отдала и самому Андрею.
Эта ситуация не только обнаруживает независимый характер Софьи, но и представляет собой пример столкновения двух моделей поведения, конфликт двух культур. То, что Софье и ее окружению казалось совершенно естественным, для Ивана III было почти государственной изменой! И в Византии, и в Западной Европе жены имели неограниченный контроль над личными вещами, такими как деньги, украшения, одежды и другая „движимость“, составляющая их приданое или унаследованная ими после брака… По мнению же русского князя, супруга просто предала его, «истеряв казну». «Зла жена — лютая печаль, истощение дому», — сетовал еще Даниил Заточник. Гнев Ивана III тогда обрушился не только на саму Софью, но главным образом на ее окружение, в том числе на Марию Андреевну и ее молодого супруга — удельного князя Василия Михайловича Верейского.
Некоторые московские итальянцы («фрязы»), а также «мастера серебряные» — выходцы из Италии и Хорватии, очевидно, замешанные в истории с драгоценностями, были схвачены по приказу великого князя. Молодоженам же от гнева великого князя пришлось бежать в Литву. «Князь же великии посла за нимъ (князем Василием Верейским) в погоню князя Бориса Михаиловича Турену Обуленского, и мало не яша его (едва не поймал его)».
Великий князь Литовский принял опального удельного князя с почетом. Василий Верейский был пожалован титулом князя Любечского. Через несколько лет, в августе 1495 года, Иван III «простил» Василия и даже посылал Петра Грека в Литву, чтобы сообщить ему, что великий князь готов его «пожаловать». Условием «прощения» был возврат всё тех же драгоценностей. Василий Верейский, поразмыслив, на Русь не вернулся.
Относительная независимость поведения Софьи может объясняться и тем, что значительная часть русского общества не приняла ее, «грекиню» и «римлянку». Это особенно стало проявляться в связи с тем, что конфессиональные различия внутри христианского мира активно использовались московскими книжниками в политической пропаганде. Описывая последний этап борьбы за Новгород, придворные летописцы обвиняли непокорных новгородцев в «латинстве» и стремлении перейти под власть католической Литвы. Книжники не одобряли тех увлечений, которые, по их мнению, пришли в Россию через греков и итальянцев из окружения Софьи. Так, в XVI столетии опальный аристократ Берсень Беклемишев: «…А какъ пришла сюды… великая княгиги Софьа съ вашими греки, такъ наша земля замешалася и пришли нестроениа великие, какъ и… в Царегороде… какова бы Софья не была, а къ нашему нестроенью пришла…» Это голос тех, для кого Софья была в Москве чужой , кто видел в ней и в ее греческом окружении другой мир.
«Греческий след» в создании идеологии Московского государства имел существенное значение. Создавая образ России как единого государства, снискавшего милость Божью своей преданностью православной вере, московские книжники времен Ивана III нуждались в негативном образе противоположного характера. Нужен был подходящий пример того, что может произойти с народом и государством, если он изменяет своей вере и теряет почтение к власти. Лучшим примером такого рода могли стать погибшая Византия и ее разбросанные по миру жители.
Прибытие в Москву Софьи Палеолог стало поворотным моментом в ее судьбе. Известия русских источников содержат данные о ее приезде, а также сведения о ее семейной жизни. Отдельные ее поступки, как видим, вызывали негативную оценку. Но в целом русские книжники не уделяли ей большого внимания – роль Софьи в «большой политике» была достаточно скромной. По большей части эта роль ограничивалась тем, что Софья рожала детей да заказывала в кремлевских ювелирных мастерских ковчеги для реликвий, которые привезла из Рима. Совсем иное дело — ее греческая свита, в которую входили не только малообразованные и потерявшие всё греческие аристократы и близкие им люди, но и личности незаурядные.
Греки, оказавшиеся при московском дворе вместе с Софьей Палеолог, сыграли в русской истории заметную роль. Они способствовали выходу нашей страны из внешнеполитической изоляции, угадав будущее России — великой империи, наследницы Византии. Однако стоит разделять личную роль Софьи и деятельность тех нескольких близких ей византийцев, которые усвоили идеи кардинала Виссариона. В многочисленных и ярких свидетельствах источников, касающихся достижений греков на русской службе в области внешней политики, идеологии и интеллектуальной жизни, образ великой княгини почти полностью отсутствует. Это говорит о том, что она фактически не была причастна к этим сферам, что очень важно для ее портрета. Она не была «харизматичным лидером», сплотившим вокруг себя талантливых людей и направившим их действия в определенное русло. Скорее наоборот: это наиболее ученые из ее греков, воспринявшие замыслы Виссариона, обозначили ее роль. Так провинциальная аристократка-сирота постепенно превратилась в важный политический символ. При этом греки действовали не самостоятельно, а в основном выполняя поручения Ивана III или, по крайней мере, соотнося свою деятельность с нуждами Русского государства.
Отношения русских земель и греческого мира издревле отличала двойственность. Долгое время Византия была источником, питавшим культуру восточных славян. Церковная жизнь была определена греческими установлениями.
Вторая половина XV столетия — один из самых сложных периодов для греческого мира. Это было время, когда византийцы — как обычные люди, так и утонченные интеллектуалы — нуждались в помощи и поддержке. Но те годы были и периодом широкой и многогранной деятельности греков в разных странах Старого Света. Приезд в Москву нескольких образованных греков в большой свите Софьи Палеолог в 1472 году, а также тех, кто прибыл позднее, ознаменовал большие перемены в отношениях русского и византийского миров.
Греки из окружения Софьи среди аристократов Московской Руси рубежа XV–XVI веков в силу своего происхождения держались обособленной группой. Далеко не все из них были искушенными библиофилами, за годы жизни в Италии впитавшими ренессансные идеи. Но некоторые греки отличались довольно широким кругозором, они были как минимум в курсе исканий и находок итальянских гуманистов. Кардинал Виссарион наверняка позаботился о том, чтобы отправить с Софьей на Русь хотя бы нескольких образованных и разделявших его идеи греков (речь идет в первую очередь о семье Траханиотов, но не только о них). Они были не чужды христианской богословской традиции, однако их мировоззрение и навыки подчас существенно разнились с теми, что отличали их русских современников. Эти «экс-византийцы» — пусть и не относившиеся к плеяде ученых греков первого ряда, оставшихся в Италии, — смогли занять определенную нишу в русском мире. Наиболее харизматичные и образованные из греков Софьи стали опорой Ивана III в целом ряде его начинаний.
Греки имели отношение к становлению внешней политики молодого Русского государства и особенно к упрочению его контактов с Западом. В целом связи русских земель с Европой в ту пору носили эпизодический характер и не перерастали в полноценное международное сотрудничество.
Иван III осознавал невозможность создания сильного Русского государства без развития отношений с западным миром. И здесь великий князь столкнулся с проблемой «нехватки кадров»: за несколько веков ордынского гнета на Руси практически полностью перевелись знатоки европейских языков, а главное — эксперты в тонкой науке западного придворного этикета и дипломатического церемониала. Иван III принял здравое решение — использовать знакомство греков из свиты своей супруги с культурой Запада и их владение итальянскими диалектами. В условиях, когда власть великого князя Московского только начинала возвышаться над властью удельных князей, а свободолюбивые настроения бояр-землевладельцев еще только предстояло поставить под контроль, не связанные с русским миром греки оказывались особенно востребованы на роль представителей Москвы за рубежом. Их положение на Руси полностью зависело от благодеяний московского правителя. Давая им важные поручения, Иван III мог не сомневаться, что они приложат все усилия для того, чтобы выполнить их как можно лучше. Во главе большинства русских миссий на Запад стояли двое: грек и русский. Первый лучше знал Запад, второй тверже отстаивал интересы великого князя.
Следы деятельности близких к Софье греков можно обнаружить не только в области внешней политики Ивана III. Греки, хотя бы немного испытавшие влияние итальянского Возрождения, могли познакомить русских с переводческими традициями Ренессанса и осуществить ряд переводов. На Руси, конечно, делали переводы задолго до них, однако круг переведенных текстов в конце XV века существенно расширился.
Деятельность части греков, приехавших с «царевной Софьей» в Москву, способствовала не только укреплению международной составляющей политики Ивана III и подъему книжной культуры, но и упрочению православной веры. Греки из свиты Софьи оказались в России во время необычайного интеллектуального и эмоционального напряжения, когда русские книжники решали целый комплекс богословских и церковно-устроительных задач. Парадоксально, но факт: византийцы-эмигранты, несколько десятилетий зависевшие от милости католических правителей Италии, в Москве ратовали за чистоту православной веры. Возможно, их роль и не проявилась бы в этой сфере, если бы в Новгороде, а затем и в Москве не распространилась очередная ересь. Об этом мы поговорим в следующей лекции.
Государь «всея Руси» мог положиться на греков и по другой причине. В Европе, и особенно в Италии, далеко не все из них были желанными гостями. Обилие греческих эмигрантов порой раздражало итальянских суверенов, поскольку они понимали, что те ищут покровительства и заступничества, под чем подразумевались прежде всего деньги.
Примером тому может служить печальная судьба братьев Софьи в Италии. После смерти кардинала Виссариона 18 ноября 1472 года Палеологи оказались в Риме не у дел. Папа Сикст IV, отправивший Софью в Москву, искренне надеялся, что теперь судьба греческих аристократов, и в первую очередь Андрея Палеолога, перестанет быть его заботой. Двор Андрея между тем был главной (и нередко единственной) надеждой для его соотечественников. Однако Андрей в отличие от Виссариона не был видным политическим и культурным деятелем, а потому не мог стать меценатом для бесприютных византийцев. Папа же на протяжении 1470-х годов не раз сильно урезал средства, выделявшиеся на содержание Андрея, носившего пышный титул «деспота ромеев». Папа впервые «недоплатил» Андрею в 1473 году, после того как в Рим приехал Димитрий Рауль Кавакис с богатыми дарами от Ивана III. Так что Россия стала восприниматься некоторыми греками из свиты Софьи как своего рода «страна надежд», в которой они могли найти кров и возможности заниматься привычными профессиями: торговлей, ремеслом, а иные — и переводом книг.
До конфликта Ивана III с Софьей в 1483 году отношения великокняжеской четы ничто не омрачало. Иван III был вполне доволен своим браком, и Софья — а значит, и ее свита — находилась на вершине московского Олимпа. Греки видели в Софье человека, способного в силу близости к великому князю оказать им реальную помощь.
Эпоха Ивана III ознаменована масштабным строительством. Одним из самых распространенных мифов о Софье является утверждение о том, что именно по ее совету Иван III пригласил из Италии мастеров для перестройки кремлевских соборов, стен и дворца. Это утверждение вошло как нечто очевидное в труды классиков исторической науки, а оттуда — во многие научные, научно-популярные и учебные работы об Иване III и его времени. Однако ни один русский источник XV века не свидетельствует об этом. Все инициативы, касающиеся изменения архитектурного облика Москвы, летописцы связывали с именами великого князя, митрополита и самих мастеров. Примечательно, что последние приезжали в первую очередь из Милана и Венеции — городов, в которых Софья, насколько можно судить по сохранившимся данным, никогда не бывала. Мастеров, о которых доподлинно известно, что они прибыли в Москву из Рима, очень немного.
Разговоры о перестройке Кремля были весьма актуальны для московского государя уже в 1460-е годы. Белокаменный кремль времен Дмитрия Донского к тому времени обветшал, и Иван III не мог этого не видеть. В 1462 году были поновлены белокаменные стены от Свибловой башни до Боровицких ворот. На Фроловской башне была освящена построенная Ермолиным Афанасьевская церковь с приделом в честь великомученика Пантелеймона. Так что и без Софьи не у одного Ивана III было желание изменить все эти старые порядки, столь не соответствовавшие новому положению московского государя. Для великого князя новые кремлевские стены и дворец были вопросом не только эстетики, а в первую очередь безопасности и престижа.
Началом масштабной перестройки всего ансамбля Боровицкого холма стало возведение Успенского собора. В первую очередь стоило подумать о крепости, на оборонительные возможности которой московские князья обращали особое внимание. Эпоха Ивана III была временем бесконечных войн на всех направлениях, и московскому войску требовался крепкий тыл. Великий князь столкнулся с непростой задачей. Сложность перестройки Кремля заключалась в том, что замену белокаменных стен и башен на новые, кирпичные, следовало производить так, чтобы при этом ни на день не ослабить оборонительного потенциала крепости». По велению Ивана III дворы и церкви, вплотную примыкавшие к старым стенам со стороны Неглинки и Москвы-реки, были разрушены или перенесены от Кремля на расстояние 109 саженей (около 233 метров). Таким образом, жилье, где мог бы укрыться неприятель и мешавшее свободе действия крепостного огня, было отнесено от стен на выстрел. Выстрелы из новых бойниц в ту пору производили из разнокалиберных чугунных, железных и медных орудий — пушек и пищалей.
В ту пору Кремль постоянно опустошали сильные пожары. Софье не раз приходилось спасаться от огня. Пожар 4 апреля 1473 года, начавшийся «у церкви Рождества Богородицы, на сенях у великой княгини», уничтожил в Кремле митрополичий двор, двор князя Бориса — брата Ивана III, Житный двор великого князя, кровли на стенах Кремля и множество изб. Жилой двор самого Ивана III едва удалось спасти. Великая княгиня была свидетельницей и других пожаров: 13 апреля 1485 года, 13 августа 1488 года, 28 июля 1493 года… В последний пожар выгорел не только весь Кремль, но и посад. В народе шли разговоры о том, что частые пожары Божья кара Ивану Васильевичу за то, что он в ходе реконструкции крепости сносит старинные храмы и переносит монастыри за кремлевскую ограду.
Постоянная опасность «красного петуха» была для москвичей почти повседневностью. Она была одной из причин, по которой было решено возводить и храмы, и новый великокняжеский дворец из камня и кирпича. К тому же каменные здания были куда более величественны, что внушало народу большее почтение к их хозяину.
Внутри московской крепости с 1480-х годов также закипела работа. Дворцовый комплекс, состоявший из множества деревянных и нескольких каменных зданий, давно требовал обновления. Начали дело в 1484 году с перестройки Благовещенской придворной церкви. Ее возвели псковские зодчие. В 1484–1485 годах между Благовещенским и Архангельским соборами были построены палаты для казны великого князя. Подвалы этих палат вскоре приобрели печальную славу тюрьмы для знатных узников. Но там, где умирали от голода во мраке подземелья одни, другие пировали и веселились. Для этих последних в 1487–1491 годах Марко Фрязин и Пьетро Антонио Солари построили на месте деревянной гридни с теремом (парадной дворцовой хоромины, где проходили особо торжественные собрания) Грановитую палату. На сегодняшний день это единственная полностью сохранившаяся часть «каменного» дворца Ивана III. Подобно своей предшественнице, она предназначалась для парадных приемов. Название палаты восходит к особенностям декора ее стен: белый камень «огранили» по итальянской моде того времени.
Парадная палата дворца Ивана III — Набережная горница — была возведена на том месте, где сейчас стоит большой Кремлевский дворец, построенный К. А. Тоном в 1838–1849 годах. Жилые покои великой княгини располагались за церковью Ризоположения Богородицы, там, где с XVII века находится Теремной дворец. Наугольная палата княгининых покоев сохранилась до наших дней.
Весной 1492 года на время постройки жилых покоев нового дворцового комплекса великий князь с семьей перебрался на двор одного из самых влиятельных московских аристократов — боярина Ивана Юрьевича Патрикеева, «стоявший против церкви Иоанна Предтечи у Боровицких ворот». Иван III не хотел надолго оставаться у Патрикеева, чтобы не оказаться даже в самой малой степени зависимым от него. Впрочем, гостить долго и не получилось бы: двор Патрикеева выгорел в страшный пожар 28 июля 1493 года. Тогда около полудня от удара молнии («от небесного огня») загорелась церковь Святого Николая на Песках. Пожар стремительно распространился по всему кремлю. Огонь не пощадил и «казну великой княгини», находившуюся в подвалах церкви Святого Иоанна Предтечи, который издревле считался покровителем рода Палеологов.
Казна Софьи состояла из драгоценных одежд, тканей, украшений и разнообразных диковин, которые привозили ей посланники Ивана III. Могли входить в нее и некоторые реликвии, которые Софья привезла из Рима. Софьина казна была не просто собранием драгоценностей. Можно думать, что она — так же как и казна Ивана III — выполняла широкий круг репрезентативных функций. Богатый наряд «деспины» свидетельствовал о ее значимости для русского мира.
После пожара 28 июля 1493 года Иван III и вся его семья остались буквально без крова. Софья всего три года назад родила очередного, двенадцатого сына Андрея. Великокняжеской семье пришлось временно поселиться за Яузой в простых крестьянских избах. Иван III с Софьей и детьми смогли вернуться в Кремль только к ноябрю, когда был готов наскоро выстроенный временный деревянный двор, располагавшийся за восточной стеной старого Архангельского собора. Строительство «каменного» дворца из-за пожара было на несколько лет фактически приостановлено. Оно возобновилось лишь в 1499 году и длилось еще девять лет.
Иван III так и не увидел свой новый каменный дворец, поскольку умер в 1505 году. Дворец же этот был необычайно красив. Во многом он напоминал итальянские палаццо эпохи Возрождения. Михалон Литвин отмечал в XVI веке, что здание было украшено «каменными фигурами по образцу Фидия». Сохранившиеся отдельные элементы декора дворца, выполненные из белого камня, обнаруживают, что фасад и порталы были украшены растительным орнаментом тонкой работы. Мотивы, встречающиеся на этих обломках, очень близки итальянскому искусству Возрождения.
Софья, которая большую часть своей московской жизни провела рядом со строительной площадкой, тоже так и не смогла насладиться уютом нового дворца своего супруга и даже его «женской» части — Наугольной (с середины XVI века — «Царицыной») палаты. Софья умерла в апреле 1503 года, тогда как хоромы великого князя были закончены лишь к 1508 году.
Чтобы понять, какова была роль Софьи Палеолог в жизни Москвы конца XV века, прежде всего стоит различать круг личных забот и чаяний супруги Ивана III, вполне достаточных для матери большого семейства, и круг глобальных задач, стоявших перед страной. В решении некоторых из них современники и потомки видели роль самой великой княгини, тогда как в реальности эту роль играли наиболее талантливые греки из ее окружения. Прежде всего следует помнить, что Софья Палеолог, родившая 12 детей, в течение первых двадцати лет замужества почти все время была беременна. Подобный ритм семейной жизни серьезно ограничивал возможности активного участия Софьи в политической или даже в придворной жизни. Конечно, Софья общалась с иноземными послами, от ее имени посылались «поминки» (подарки) государям Европы, она слышала важные политические беседы, и даже сам Иван III мог с ней делиться какими-то сомнениями при решении важных государственных вопросов. Но все это не сильно приближало ее к реальной политической игре, в которой задавал тон ее державный супруг. Долгие годы уделом Софьи были ласковое общение с мужем, дети, контроль за своей казной, домашним имуществом и столом, а также золотошвейная мастерская.
Традиционное для женщин занятие рукоделием в княжеских семьях издревле приобретало черты хорошо налаженного производства уникальных изделий — пелен, воздухов, платов, покровов, сударей и плащаниц. В светлицах княгинь работали самые искусные мастерицы. Высокий социальный статус покровительниц позволял им работать с изысканными материалами. Из светлицы Софьи вышли редкие по красоте произведения лицевого шитья, которые легко узнать по нарядным цветным крапинкам, рассыпанным по всему шелковому полю. Этот прием характерен для византийского и итальянского ренессансного шитья.
Московская жизнь Софьи не была идиллией, но ее уклад вполне вписывался в традиционные представления об обязанностях супругов в семье. Для этих представлений характерно, что мужчина ответствен за связи семьи с внешним миром, оберегая ее и принося извне все необходимое, а женщина — за мир внутри семьи. Софья отвечала за «крепкий тыл» Ивана III.
Софье как «хранительнице домашнего очага» была отведена судьбой исключительно сложная роль. Она должна была отвечать за благополучие сыновей и дочерей, а также радовать грозного мужа теплом и заботой. Ситуация осложнялась тем, что у Ивана III от первого брака с тверской княжной Марией Борисовной был сын Иван, которого источники именуют Иваном Молодым. Софье пришлось налаживать отношения с пасынком, а это оказалось делом весьма непростым.
Иван Молодой не всегда соглашался с отцом и теми, под чьим влиянием он находился, подчас обнаруживая собственное видение политической ситуации. Так, осенью 1480 года он бесстрашно остался с воеводой Даниилом Холмским на берегу Угры, тогда как Иван III, поддавшись малодушию, поначалу склонялся к примирению с Ордой или бегству. Великий князь покинул лагерь на Угре и приехал в Москву, где его встретили митрополит Геронтий и архиепископ Ростовский Вассиан. Последний обратился к нему с грозной обличительной речью, в которой назвал его «бегуном» и предостерег: «Вся кровь на тебе падет христианскаа, что ты, выдав их, бежишь прочь…» Некоторые летописи свидетельствуют о том, что «гражане роптаху на великого князя». Сын же его Иван Молодой относился к патриотически настроенной части русской аристократии, во многом противопоставляя себя Софье, «бежавшей» на Белоозеро с детьми.
Особую неприязнь Иван Молодой стал питать к Софье после того, как в 1479 году у нее родился сын Василий. Первенец Ивана III понимал, что Василий может по смерти отца претендовать на московский престол. Иван Молодой наверняка знал о надеждах московских греков, которые они возлагали на наследника Палеологов, а потому чувствовал, что ему предстоит нелегкая борьба за престол.
Но Ивану Молодому не пришлось в ней участвовать. 7 марта 1490 года в возрасте тридцати двух лет он умер от болезни ног — вероятнее всего, от подагры («болел камчюгом в ногах», — сообщил летописец). Этой смерти предшествовало лечение, которое осуществлялось под руководством некоего «мистро Леона жидовина из Венеции». Леон прибыл в Москву в 1490 году с русским посольством, возвращавшимся из Рима. Посольство возглавляли греки Дмитрий и Мануил Ралевы. «Мистро Леон» обещал вылечить Ивана Молодого. Можно думать, что он лечил князя по последнему слову тогдашней медицины, но методы врачей тех лет подчас отличались настоящим изуверством и не всегда приводили к желаемым результатам.
В те времена медицина основывалась не только на известных свойствах целебных растений или манипуляций, но и на разнообразных «теоретических» выкладках, опирающихся на астрологию, магию и прочие сомнительные дисциплины. Настои из неведомых заморских трав, которыми лекарь поил больного, а также необычные процедуры, которым он подвергал князя, вызывали подозрение у москвичей. Когда же после этого лечения Иван Молодой умер, вину за его смерть возложили на врача: «Мистро Леон» был казнен.
По Москве поползли слухи о том, что за смертью наследника престола стоит Софья. Верить, что лечение просто не помогло, никто не хотел. Тем более что у Софьи и ее греков был мотив для убийства. Примечательно, что среди иноземцев, приехавших на Русь с посольством братьев Ралевых, был и Андрей Палеолог — человек более чем сомнительной репутации. Подозрения в причастности великой княгини к смерти пасынка возросли после 1498 года, когда стало известно, что к ней ходили «бабы с зелием», которые хотели отравить сына Ивана Молодого Дмитрия (известного в источниках как «Дмитрий-внук»). Но это отдельная история…
Вдова Ивана Молодого Елена родом была из Молдавии, почему и именовалась на Руси Волошанкой (русские источники именуют жителей и Молдавии, и Валахии волохами ). Со смертью Ивана Молодого вопрос о престолонаследии не был решен. Елена мечтала видеть великим князем после смерти Ивана III своего сына Дмитрия. Той же судьбы Софья хотела для своего старшего сына Василия. За годы жизни в Москве она убедилась, что судьба младших сыновей в великокняжеской семье обыкновенно была плачевна. Ее супруг унижал братьев, ущемлял их свободы, а порой и расправлялся с ними. Софью поддерживали греки: с благополучием Василия были связаны их надежды на возрождение Византии. Но преимущества были и у Елены: она была дочерью могущественного правителя, и за ней, так же как и за Софьей, стояла большая группа единомышленников.
Елена Волошанка воспринималась в ту пору прямой наследницей древних римлян: в Молдавии была составлена хроника, возводившая родословную Стефана Великого к римским императорам. Во времена, когда в России была актуальна «римская образность», прямые потомки римских императоров, не «изрушивших» — в отличие от греков — православную веру, могли рассчитывать на широкую поддержку русской аристократии. Сам Иван III до конца 1490-х годов официально не назначал себе преемника. Скрытый конфликт долго не проявлялся.
Пока обе женщины мечтали о счастливом будущем для своих сыновей, пришла пора выдавать замуж Елену — первую дочь Ивана III и Софьи. Решая подобные вопросы, средневековые правители ориентировались не на личные качества жениха и даже не на его богатство. Главным критерием была государственная необходимость. Период с 1487 до 1494 года был ознаменован чередой пограничных конфликтов между Русским государством и Великим княжеством Литовским, хотя официально противоборствующие стороны не объявляли друг другу войны.
Великий князь Литовский Александр Ягеллончик (сын польского короля и великого князя Литовского Казимира IV) еще в 1492 году решил жениться на дочери Ивана III и погасить этим давнюю распрю. Он хотел, чтобы постоянное присутствие дочери Ивана III в Вильно гарантировало нейтралитет Москвы в отношении литовских земель. Ивана III заинтересовало предложение Александра, поскольку великий князь Московский также рассчитывал, что этот брак может заставить западного соседа более лояльно отнестись к «праву отъезда» православных землевладельцев Литвы.
Смотрины невесты и обручение состоялись в Москве 6 февраля 1494 года. Жених в Москву не приехал, его представлял жмудский староста Станислав Янович, возглавлявший большое и пышное посольство. В ходе обручения княжна-невеста обменялась с паном Станиславом перстнями и крестами на золотых цепях. Оставалось ждать специального посольства из Литвы, которое должно было забрать невесту на венчание в Вильно. Дело с заключением брачного союза, однако, застопорилось. В ходе дальнейшего обмена посольствами выяснилось, что получить гарантии сохранения за Еленой православной веры после брака — на чем настаивал Иван III — не так-то просто.
Удалось также получить обещание, что венчание пройдет с участием православного духовенства и, более того, молитвы над невестой будет читать не «латинский», а «греческий» (в данном случае православный) священник. Подготовка к свадьбе продолжилась.
Почти через год после обручения, в начале января 1495 года, за Еленой прибыло большое литовское посольство. 13 января в Благовещенском соборе была отслужена торжественная литургия, после которой Иван III и Софья при большом стечении народа посадили Елену в богато украшенную «тапкану» (возок). Сохранилось описание «тапканы». Она была «поволочена сукном ипским (из города Ипр во Фландрии) черленым (темно-красным, малиновым), а под сукном подложена соболми… А в тапкану два зголовья: одно — камка венедицкая на зелене жолть, а другое — камка червчята венедицкая, да три ковры, да постелка хвосты собольи да бархат червчят гладкой бурской, по чему княжне великои выити ис тапканы против великого князя.
Невеста отправилась в дальний путь в сопровождении не только литовских представителей, но и нескольких десятков русских аристократов и их семей (всего около восьмидесяти человек). В Литву Елена везла богатое приданое, состоявшее из мехов («20 сороков соболей да 20 000 белки, да 2000 горностаев…»), а также из множества драгоценных тканей разного цвета и фактуры: шелка, атласы (шелковая гладкая блестящая ткань), разные виды тафты (гладкая шелковая ткань полотняного плетения), бархата и камки (шелковая ткань с выработанным узором, обыкновенно однотонная). В приданое также входили драгоценная посуда и иконы. Среди последних — те, которыми благословляли жениха и невесту Иван и Софья. Великий князь благословлял Елену богато украшенным образом Богородицы с Младенцем, Софья же благословила дочь «образом Спасовым на лале (рубине), а в ней 4 лалы да 2 яхонта да 8 зерен гурмызских (крупных жемчужин из иранского Ормуза)». Родители проводили дочь до села Дорогомилова, где Иван III вручил ей «рог из новых рогов, окован серебром, позолочен, да горшок серебрен, венец у него писан и золочен». Мать надела на палец Елене «жиковину (перстень с печатью) золоту, а в ней яхонт да сем зерен жемчугу гурмызского».
Перед отъездом отец дал Елене наставление, подчеркнув, что она должна непременно хранить православие. Сохранилась «память великой княжне Елене», где говорилось, как именно можно это исполнить. Ей предписывалось «къ латынскои божнице не ходити, а ходити к своей церкви. А похочет посмотрити латынские божницы, или манастыря латынского, ино ей посмотрити одинова, или двожды, а боле того ей къ латынскои божнице не ходити. А будет королева в Вилне, мати великого князя Александра, свекры ее, и коли пойдет къ своей божнице, а ей велит с собою ити, и великои княгине Олене ее провожати до божницы, да отпрашиватися ей у ней вежливо къ петью въ своей церкви, а в божницу ей не ходити». За наставлениями Ивана III в реальности стоял не столько страх за то, чтобы Елена «душою не погибла», сколько стремление к утверждению влияния православного правителя в землях, подчиненных католикам.
Жизнь Елены в Литве сложилась не слишком удачно. Литовцы сразу же нарушили обещания, данные Ивану III. Венчание прошло в католическом соборе Святого Станислава в Вильно, таинство совершил виленский епископ Войцех Табор, хотя на церемонии присутствовал и православный священник Фома. Позже Александр не согласился ни на то, чтобы православное окружение Елены осталось в Литве, ни на строительство в Вильно православного храма для супруги. Отказ Александра строить церковь и притеснение «панов и паней греческого закона» стали предлогом для начала в 1500 году новой войны с Литвой. Московский князь старался воздействовать на Александра и через дочь, регулярно посылал ей подарки и письма. В своих посланиях Иван III предупреждал Елену, что она лишится родительского благословения, если отринет православие.
В 1501 году Александр был коронован польской короной. Елена же отказалась от коронации (хотя и именовала себя «королевой польской» в письмах на родину), ибо это подразумевало признание главенства папы римского над ее верой. И хотя с именем Елены связывают основание нескольких храмов и монастырей Вильнюса, о ее религиозно-политической деятельности фактически ничего неизвестно.
В самом конце XV века на Руси случался серьезный династический кризис. Всё началось в декабре 1497 года, когда великий князь узнал о готовящемся заговоре против сына Ивана Молодого и Елены Волошанки Дмитрия. Софья, Василий и их окружение знали о заговоре, а может быть, и участвовали в нем. Ответом Ивана III была опала на великую княгиню и ее старшего сына. Причастные к заговору люди были казнены.
Некоторые летописные своды содержат интересные детали, касающиеся участия в заговоре Софьи: «И в то время опалу положил князь на жену свою, на великую княгиню Софию, о том, что к ней приходиша бабы с зелием; обыскав тех баб лихих князь великии велел их казнити, потопити в Москве-реке нощию, а с нею с тех мест нача жити в брежении».
Сама ли Софья или под влиянием своего греческого окружения, советовавшего ей расправиться с Дмитрием, чтобы открыть путь к трону Василию «Палеологу», попыталась отравить внука великого князя. Отравление как способ борьбы с политическими противниками использовали на Руси задолго до греков. Отравления были в ходу и в Орде. Простить супруге такое злодейство Иван III не мог. Казалось, она проиграла, и после раскрывшегося вероломства Василию никогда не стать великим князем.
Пока Софья и Василий находились в опале, сторонники Дмитрия-внука и его матери Елены Волошанки праздновали победу. Вскоре после казней состоялось важное событие. В воскресенье, 4 февраля 1498 года, Дмитрий был не только официально объявлен наследником Ивана III, но и «венчан на великое княжение». В Москве это было первое действо такого рода. Сама церемония обнаруживает близость к византийской традиции «венчания на царство» императоров. В Успенском соборе Иван III и митрополит Симон в присутствии главных иерархов Русской церкви «посадили на великое княжение Владимирское и Московское» пятнадцатилетнего княжича Дмитрия. Кульминацией торжества стало возложение на голову Дмитрия «шапки Мономаха», а на его плечи — барм — знака царского достоинства.
В 1498 году казалось, что звезда Софьи Палеолог погасла, что отныне ее удел — вечное покаяние. Но случилось иначе. К 1499 году расстановка политических сил сильно изменилась. Не прошло еще году после царского венчания Димитрия, как в январе 1499 страшная опала постигла два знатнейших боярских семейства – князей Патрикеевых и князей Ряполовских. Несмотря на важное значение, родство, заслуги отцовские, Иван III велел схватить князя Ивана Юрьевича с двумя сыновьями, зятя его, князя Семена Ряполовского, с помощью пыток разузнал подробно все крамолы, нашел измену бояр и приговорил их к смертной казни: 5 февраля Семену Ряполовскому отрубили голову на Москве-реке; просьбы духовенства спасли жизнь Патрикеевым: отец со старшим сыном должны были постричься в монахи – первый у Троицы, другой в Кириллове Белозерском монастыре, младший сын остался под стражей в доме. В то же время Иван III снял опалу с Софьи и — по-видимому, немного позже — с Василия. Более того, 21 марта он «пожаловал» Василия, назвав его «великим князем и государем Новгорода и Пскова». Внук же Ивана III Дмитрий перестал считаться наследником московского престола, хотя формально никто не лишал его титулов и благодати, полученной им в ходе венчания на великое княжение. Номинально к марту 1499 года в Москве было три (!) великих князя.
Известия источников о причинах об этих важных событиях крайне скупы. Династическая борьба всегда сопровождается жестокими расправами. 11 апреля 1502 года Елена Волошанка и Дмитрий-внук были брошены в темницу за некое «прегрешение» перед государем. О них было запрещено молиться «на литиях и ектеньях» во время литургии. Через три дня после этой расправы Василий был объявлен соправителем Ивана III.
Сделав выбор в пользу второй семьи, Иван III захотел легитимизировать права Василия как своего наследника. Учитывая то, что Дмитрий-внук был «венчан на царство», можно думать, что предполагалось и «венчание» Василия. В чем бы ни были истинные причины «политического переворота», произошедшего в январе — апреле 1499 года, завершился он победой Софьи Палеолог и ее окружения. Василий получил гарантии власти над Русью.
Из всех детей Софьи Василию была предначертана самая счастливая судьба. Его семейная жизнь и степень религиозности были далеки от идеала, но он стал достойным продолжателем дела «собирания земель», начатого в далеком XIV веке Иваном Калитой и продолженного пятью поколениями его суровых предков. По отношению к своим братьям, оставшимся в живых к 1505 году, — Юрию (1480–1536), Дмитрию (1481–1521), Симеону (1487–1518) и Андрею (1490–1536) — Василий проявил редкое для средневекового монарха милосердие. В отличие от Ивана III он не преследовал братьев, а те не пытались поднять мятеж против его власти. Вероятно, такие отношения между братьями сложились благодаря определенному воспитанию, гармоничной обстановке в детской, какую удалось создать Софье.
Тяжела была лишь участь Елены Волошанки, умершей в тюрьме в 1505 году, и Дмитрия-внука. До своей смерти Дмитрий сидел в оковах в темнице, где скончался 14 февраля 1509 года в возрасте двадцати пяти лет.
Судьбы дочерей Софьи оказались менее счастливыми. В Литве старшая дочь Елена (1474–1513) не смогла родить наследника польскому королю. Она на семь лет пережила своего супруга и нашла вечный приют в католическом храме Святого Станислава в Вильно. Другая дочь, Феодосия (1475–1501), была отдана замуж за князя Василия Дмитриевича Холмского — сына героя Шелонской битвы, но через год с небольшим умерла. Евдокия (1492–1513) была выдана за татарского царевича Кудайкула (в крещении Петра Ибрагимовича). Этим браком Иван III надеялся укрепить русско-казанские отношения. У Евдокии родились дети, и этот брак — несмотря на разные культуры, к которым принадлежали муж и жена, — как кажется, был наиболее удачным. Две другие дочери Ивана III и Софьи — Елена(род. 1476) и другая Елена(род. 1484), по-видимому, умерли во младенчестве. Сын Борис, рожденный в конце 1480-х годов, умер юношей в 1503 году.
Софья отошла в мир иной 17 апреля 1503 года. «Тоя же весны апреля 17, в пятницу, на 9 часу дни преставися благоверная и великая княгиня Софья великого князя Ивана Васильевича, и положиша ея в церкви Вознесениа во граде на Москве».
«Царьгородскую царевну» похоронили в главном храме женского Вознесенского монастыря, основанного вдовой Дмитрия Донского Евдокией. С момента своего основания и до 1731 года эта церковь выполняла функцию усыпальницы московских великих и удельных княгинь и цариц. Белокаменный саркофаг с телом Софьи погребли рядом с могилой первой жены Ивана III Марией Тверской.
В 1994 году останки княгини были извлечены и изучены. Криминалист Сергей Никитин восстановил её внешний облик. Она была невысока ростом – 160 см, полного телосложения. Это подтверждалось итальянской хроникой, которая ехидно называла Софью толстой. На Руси же существовали иные каноны красоты, которым царевна вполне соответствовала: полнота, красивые, выразительные глаза и прекрасная кожа. Ученые определили, что княгиня умерла в возрасте 50-60 лет.
Медитация:
8-я Зона
СООК
ЭТОЛ
СИОН
ХАА
ПРИСЦЕЛЬС
© 2001—2024 «Литан» — Центр Открытого Сознания
Графика и дизайн: Ольга Генерозова
Тех. поддержка: Всеволод Кузьмин