Лекция 8.

Василий III

 

 

Василий III (1505-1533)

Из рода московских великих князей. Сын Ивана III Васильевича Великого и византийской царевны Софьи Фоминишны Палеолог. Род. 25 марта 1479 г. Вел. кн. Московский и всея Руси в 1506 - 1534 гг. Жены: 1) с 4 сент. 1506 г. Соломония Юрьевна Сабурова (ум. 1542 г.), 2) с 21 янв. 1526 г. кн. Елена Васильевна Глинская (ум. 3 апр. 1538 г.).

Основная тема нашего курса лекций – от Руси к России – становление Российской государственности. Время Василия III, как и сама его персона, историками недооценена. За ним не отмечается каких-либо великих свершений, считается, что он лишь продолжил (в основном успешно) начатое  его отцом Иваном III и сам стал отцом Ивана IV – Грозного. На самом же деле — это время удивительной метаморфозы российской монархии, середина и апофеоз процесса превращения великого князя Владимирского и Московского в православного царя. Этот процесс начался при Иване III, ставшем государем всея Руси, и был в некоторой степени завершен при Иване IV, который в 1547 году первым в русской истории венчался на царство шапкой Мономаха. Хотя многие и институциональные, и идеологические вопросы при Иване Грозном тоже были только намечены, и тенденции их развития оборваны Смутой в начале XVII века. И лишь о первых Романовых — Михаиле Федоровиче (1613–1645) и Алексее Михайловиче (1645–1676) —можно говорить как о воплощенном идеале православного царя.

Но время Василия III тем и интересно, что это — истоки. Идеологическое оформление русской монархии в начале XVI века отставало от политического. При Иване III возник ряд идей, основанных в основном на переосмыслении русских средневековых представлений об идеале верховной власти. Но именно от первой трети XVI века до нас дошли тексты, содержащие оформленные, целостные, развернутые концепции российской монархической власти. Говоря нашим метаисторическим языком – началось формирование Идеи Российского эгрегора.

Поэтому и о Василии III и о его времени имеет смысл поговорить подробнее.

Русская православная церковь в средневековье была нетерпима к любому вольнодумству и реагировала на него в высшей степени остро, что вело к радикальному уничтожению малейших ростков ересей в самом зародыше. Малейшее сомнение, свое мнение сразу расценивались как измена вере, покушение на самое святое. Раз и навсегда усвоив христианский канон, Русская православная церковь отказывалась его пересматривать. Этот радикализм не давал развиться мнениям и сомнениям в серьезные еретические течения. Недаром те немногие случаи ересей, которые нам известны, связаны с иностранным влиянием или воздействием чужой, придуманной не на Руси религии или духовного течения (арианство, иудаизм). Своих, доморощенных ересей Россия в средневековье просто не знала. Позже их число все равно оставалось незначительным, причем важно то, что они почти не касались догматики, а были связаны в основном с вопросами церковной дисциплины, аскетики, обрядовой стороны православия. И такое положение сохранялось, по крайней мере, до конца XV–XVI века.

Поэтому люди русского средневековья не ощущали исходящей «изнутри», от своих соплеменников угрозы чистоты веры. Зато религиозный соблазн мог прийти извне: раз усвоив определенную христианскую парадигму, Русь оказалась маловосприимчивой к восточным и западноевропейским попыткам ее интерпретации. Она считала все это ересями — «иудейской», «латинской» и т. д. Данное обстоятельство порождало несколько очень важных идеологических установок. Проблема «чистоты веры», с которой в Библии прежде всего связывались категории измены — верности, имела, если можно так выразиться, в основном охранительную «внешнюю» трактовку. Здесь была питательная среда для ксенофобии, неприятия на подсознательном уровне чужих, иноземцев, приверженцев других конфессий. Поэтому даже сами контакты с ними требовали осторожности, а отъездчик за границу уже казался потенциальным изменником (неважно, переменил ли он веру: он все равно не способен сохранить ее целостность в окружении еретиков).

Из-за этого проблематика измены — верности на Руси очень быстро приобрела не столько религиозный, сколько «иноземный» характер. Если для мышления, основанного на буквальном восприятии изменного дискурса Священного Писания, характерна цепочка: «впал в ересь (то есть изменил, усомнился в вере) — стал предателем», то для Руси более характерно: «совершил неблаговидные поступки, стакнулся с чужаками, служит им — он, должно быть, еще и еретик».

Седьмой Вселенский собор постановил, что православный человек должен всячески избегать соприкосновения с «иным», то есть не прикасаться к еретическим книгам, не разделять с еретиком трапезу, кров и даже одно пространство — от еретика надо физически находиться как можно дальше. Иначе ересью можно заразиться. Представление о том, что невозможно соблюсти чистоту веры, если даже просто какое-то время постоять рядом с еретиком, иногда принимало совершенно фантастические формы. Так, в России XVII века перекрещивали православных, приехавших из Украины и русских земель Речи Посполитой. Считалось, что они не настоящие православные, раз в землях, где они живут, есть еще униаты, католики, протестанты и т. д. Им невозможно остаться истинными православными, если по соседству с чисто ортодоксальным приходом стоит униатская церковь.

На Руси жизнь еретиков осложнялась еще и особой позицией государства по религиозным вопросам. На Западе понятие измены — crimen laesae majestatis — появилось в римском гражданском праве и потом было привлечено инквизицией для определения ереси как измены Господу. Но изначально понятие ереси относилось к каноническому праву, а измена — гражданскому. В России же процесс носил обратный характер: понятие измены возникает как «измена вере», и потом государство начинает применять это изначально чисто церковное понятие к отступникам от государства. Переход на сторону врага, предательство изначально обозначались на Руси термином «перевет», а словом «измена» первоначально называлось исключительно отречение от своей веры.

Первое употребление этого термина летописцем содержится в рассказе об убиении Михаила Черниговского в Орде в 1246 году. Михаил наотрез отказался участвовать в языческих обрядах, которым подвергали в Орде русских князей: поклонении идолам, кусту и прохождении между зажженными кострами. Черниговский князь заявил, что не желает «именем хрестьян зватися, а дела поганых творити». По его словам, какая польза в обладании всем миром при погублении своей души, «что даст человек измену на души своей».

В XIV–XV веках, по мере перехода термина «измена» в юридический лексикон, сохранилось представление об изменнике, предателе как одновременно непременном еретике. Измена человеку почти всегда есть измена Богу, потому что все равно нарушается клятва верности — крестоцелование. И, напротив, любой даже по мелочи усомнившийся в догматах веры — еретик и одновременно преступник, предатель православного государства.

В этом идеологическом контексте и возникли ереси конца XV века. Их появление стало возможно в контексте ожидания Конца света в 1492 году от Рождества Христова, то есть 7000-м от Сотворения мира. Об этом говорили многие пророчества, и недавно подтвердилось самое страшное из них — Мефодий Патарский утверждал, что накануне Конца света погибнет Константинополь. В 1453 году Константинополь был взят турками, что было воспринято как несомненное свидетельство близкого Последнего дня. Даже Пасхалии — дни Пасхи — были рассчитаны только до 1492 года. Далее, считалось, они не понадобятся.

Страх Второго пришествия порождал как религиозный фанатизм, так и нетвердость в вере. В 1487 году в Новгороде была обнаружена ересь. Несмотря на борьбу с ней, она ширилась. Масла в огонь подлил конфуз официальной церкви, когда в 1492 году Конца света все же не случилось. Еретики пользовались поддержкой при дворе, где им покровительствовала Елена Волошанка. Поскольку в 1490-х годах ее сын Дмитрий рассматривался как наиболее вероятная кандидатура наследника престола, это была существенная поддержка.

Против еретиков боролись церковные иерархи, прежде всего новгородский архиепископ Геннадий и тогда еще маловлиятельный игумен Иосифо-Волоколамского монастыря Иосиф Санин. В 1490 году состоялся первый суд над группой еретиков, а в 1504 году, во многом по инициативе Иосифа, удалось добиться разрешения у Ивана III на сожжение лидеров еретиков в срубах на льду Москвы-реки. Таким образом с помощью государства церковь победила зародившуюся еретическую заразу, физически истребив ее носителей. В тюрьме оказалась и Елена Волошанка, по обвинениям, в которых за тайными политическими мотивами скрывались церковные, и наоборот.

Будущий Василий III не известен как активный борец с еретиками, но развитие ситуации, бесспорно, было ему на руку. Ненавистный конкурент в борьбе за престол, Дмитрий-внук, оказывался так или иначе замазанным в связях с ересью. Лучшего способа очернить соперника нельзя было и придумать. Что в доносах на еретиков, явных и мнимых, было первично — искреннее радение за чистоту веры (у Геннадия и Иосифа Санина) или желание свести личные счеты, скрыть за идеологической конъюнктурой тайные политические мотивы — мы, наверное, вряд ли когда узнаем. Но, исходя из принципа qui bono («кому выгодно?»), мы, несомненно, можем записать Василия III в число деятелей, наиболее выигравших от победы над еретиками.

Напомним –  Иван III, создатель единого Русского государства, борец с удельной системой,  фактически ее возродил, завещав младшим сыновьям ряд уделов. И хотя львиную долю наследства получал старший — Василий, завещание Ивана III определило врага на все его правление: удельная знать, «княжье», родовитая аристократия. В борьбе с ней недостаточно было заручиться поддержкой одних князей против других. Нужна была некая социальная опора, поддерживавшая центральную власть.

Но как добиться такой поддержки? Ее покупка путем щедрых земельных раздач служилым людям или церкви толкала на скользкий путь. Во-первых, у удельных князей тоже есть земли, которые они могут жаловать, и в стране начнется вакханалия передела земельной собственности. Во-вторых, эта ситуация будет необычайно располагать служилый люд или церковников к измене — кто даст больше, за того и будем воевать или молиться. Необходим был некий жест, громкий символический акт, который продемонстрировал бы социальные симпатии Василия III — причем такой, какой бы не смогли повторить удельные князья

И Василий решил использовать свою запланированную женитьбу в политических целях. Причем впервые в московской истории правящий монарх брал в жены не иностранную принцессу, не русскую княжну, а невесту из семьи служилых людей, пусть и из высшего слоя — старомосковского боярства. Это был смелый и нетрадиционный поступок. Князю положено жениться на девушке из родовитой, княжеской аристократии. Бояре, несмотря на все их богатство и влиятельность, к ней не принадлежали.

Именно при отце Василия, Иване III, окончательно оформляется социально-политическая система, когда по сравнению с великим князем и государем всея Руси все остальные подданные считались холопами, подчиненными людьми. Князья, бояре, служилые люди, купцы имели разный социальный статус по отношению друг к другу, но по отношению к верховной власти они бесправны и покорны одинаково.

И вот на такой девице из «некнязей» решил жениться Василий. В августе 1505 года был устроен смотр невест — в Москву привезли более пятисот девушек. Вариантов отбора невест было два. Согласно первому, по уездам посылались специальные команды, которые заезжали в дворянские имения (возможно, также посещали зажиточных купцов и горожан) и просили предъявить девушек, годных к бракосочетанию. По второму варианту родители сами привозили дочерей в Москву, где их осматривала специальная комиссия. Условия отбора невест были следующими. Учитывались возраст, форма лица, носа, цвет глаз и волос, телосложение («дородность»), состояние здоровья (и невест, и их родителей), происхождение. Члены комиссии составляли подробные отчеты, в которых описывали все эти критерии («телом ровна, ни тонка, ни толста»). Тщательно изучались все родственные и брачные связи, состояние здоровья как потенциальной невесты, так и ее родителей и родственников.

Процедура особенного энтузиазма у дворян не вызывала. Их смущало нарушение традиционной морали, по которой грешно «прежде дела дочерей показывать». О грядущей свадьбе договаривались свахи, родители, а молодые могли друг друга и не видеть до обручения. А тут — посторонние люди, унизительные осмотры, уколы самолюбию (а вдруг дочь признают «недостойной»), копание в грязном белье родственников — а взамен один шанс из пятисот, что твоя дочь станет государыней. Мысль о возможности породниться с великокняжеской фамилией для неродовитых была слишком необычной и скорее пугала, чем соблазняла.

Тем не менее «смотр невест» состоялся, и Василий III выбрал Соломонию Юрьевну Сабурову. Сабуровы происходили из костромских бояр Зерновых, известных с XIV века. Основателем рода был Федор Сабур, живший в начале XV века. Дед Соломонии, Константин Федорович Сверчок-Сабуров, в 1496 году держал в кормлении половину города Зубцова. Отец Соломонии, Юрий, в 1495/96 году руководил переписью Обонежской пятины, в 1501 году был великокняжеским наместником в Кареле. У государевой невесты было четверо братьев: Иван, Андрей, Федор и Афанасий. Сабуровы владели землями в Костромском уезде и, видимо, какими-то поместьями в районе Торжка

Венчание Василия и Соломонии состоялось 4 сентября 1505 года в Успенском соборе Московского Кремля. Так впервые русский государь решил связать свою судьбу не со знатной женой, а с представительницей боярской фамилии, безоговорочно преданной московским великим князьям. Именно старомосковское боярство стало надолго основной опорой Василия Ивановича в его внутриполитической деятельности. Служилая знать оценила выбор Василия III. Конечно, одной женитьбой на долгое время вопрос о поддержке не решался. Но в 1505 году эта акция, несомненно, обеспечила определенный эмоциональный подъем и симпатии со стороны боярства.

Счастье первого месяца супружества для Василия III было очень скоро омрачено. В великокняжеские палаты прямо из тюрьмы в один из осенних дней 1505 года доставили Дмитрия-внука. Изнуренный болезнью Иван III, заметно подрастерявший твердость характера, приказал выпустить его из заточения. Перед смертью (когда священники взывали к его совести) он призвал к себе Димитрия и просил у него прощения. Однако вскоре после смерти великого князя он был схвачен по приказу Василия III и брошен в темницу.

Из-за душевной слабости умирающего Ивана III, его ужаса перед загробным неведомым (рай или ад?) и острого желания успеть замолить все земные грехи Россия осенью 1505 года вновь оказалась на грани новой смуты и политического кризиса. Арест Дмитрия был наименьшим из зол. Альтернативой могла стать очередная война за власть. Судьба государева внука, вне всяких сомнений, трагична. Через несколько лет, 14 февраля 1509 года, он умрет в заточении: по одним данным, его убьют, задымив помещение, где он содержался; по другим — уморят голодом и холодом.

Завещание было составлено Иваном III между концом октября 1503-го и серединой января 1504 года. Наследниками были названы пятеро сыновей: Василий, Юрий, Дмитрий, Семен, Андрей. Между ними выстраивалась четкая иерархия отношений. Иван III писал: «Приказываю детей своих меньших, Юрия с братьею, сыну своему Василию, а их брату старейшему. А вы, дети мои… держите моего сына Василия, а своего брата старейшего, в мое место, своего отца, и слушайте его во всем». Великое княжение названо «вотчиной» великого князя. Эта формулировка не допускала неоднозначных толкований и не давала простора для удельного сепаратизма: да, братья получили свою долю, но не более того. Сама политическая система, складывающаяся по воле государя, не давала простора для удельных правителей, хотя и признавала их права.

Василий III был первым великим князем, который целиком получил Москву (до этого существовало так называемое третное деление столицы между представителями правящего дома). Москва была религиозным, военным и культурным центром: здесь размещалась резиденция митрополита, московское боярство составляло костяк офицерского корпуса, а дворяне — наиболее боеспособные части армии. Но, главное, — Василий получил преимущественное право сбора с «Москвы с волостьми» всех налогов: «и с тамгою, и с пудом, и с померным, и с торги, и с лавками, и с дворы с гостиными, и со всеми пошлинами» (братьям полагались лишь небольшие отчисления). С Москвой в прибыльности по взиманию налогов могли поспорить разве что Псков, Великий Новгород и Тверь, но они тоже оказались среди владений Василия III. Таким образом, в его руках были сосредоточены основные доходы страны, что позволяло разговаривать с братьями на уделах свысока. По завещанию отца Василий получил 66 городов (Владимир, Суздаль, Коломну, Ярославль, Воротынск, Боровск, Дорогобуж, Переславль, Белоозеро, Муром и т. д. — почти все главные городские центры Северо-Восточной Руси), в то время как четверо остальных братьев все вместе довольствовались тридцатью.

Юрий Иванович получил Дмитров, Звенигород, Рузу, Кашин, Серпейск, Брянск и др. Однако Дмитров, к примеру, достался ему без целого ряда богатых окрестных волостей, переданных Василию III. Дмитрий Иванович унаследовал Углич, Зубцов, Мезецк, половину Ржева. Еще двоим братьям уделы были назначены, но их выдача должна была состояться позже, когда Василий III сочтет, что «молодшие» князья достойны стать правителями на своих землях. Семену достались Калуга, Бежецкий Верх и Козельск, а Андрею — Старица, Верея, Алексин и Любутск.

Богатство владений Василий III сочетал с контролем над финансовой системой страны. Только великий князь мог чеканить монету — в Москве и Твери. Тем самым он определял размеры эмиссии и денежного обращения. Другая важная сфера, которая оказывалась в ведении великокняжеских наместников, — уголовный суд по тяжким преступлениям (убийство, разбой и т. д.). Целый ряд земель, формально принадлежавших удельным князьям, в вопросе о «душегубстве», как сказано в духовной грамоте, «тянул к Москве». В компетенции местных властей оставались сыск и суд по мелким преступлениям, что, несомненно, снижало их авторитет и повышало реальную власть центральной администрации.

Со времен татарского ига власть великого князя Владимирского традиционно состояла в том, что именно он имел право дипломатических контактов с Ордой и возил туда «выход» — печально знаменитую татарскую дань. Уже и ига не было — его тень развеялась в 1480 году под залпы русских пушек на берегах реки Угры. Пала и Орда — в 1502 году на реке Тихая Сосна крымский хан Менгли-Гирей, как сказано в русских летописях, «Орду взял» — разбил и пленил татар Большой Орды. Ее недобитые остатки ушли в Астрахань, где было основано самое ничтожное и незнаменитое из татарских ханств — Астраханское.

Но несмотря на то, что платить было уже некому и незачем, Василий III, как явствует из духовной Ивана III, все равно должен был собирать «выходы ордынские» — с уделов своих братьев. Их планировалось тратить на финансовое обеспечение приемов татарских послов и дипломатические платежи в Казань, Астрахань, Крым, Касимов. Денежные потери там были небольшие, скорее символические. Но сам факт, что великий князь собирал средства для «татарских проторов» с уделов, еще раз подчеркивал его власть над братьями.

Унизительным и роковым образом звучал для «молодших» князей следующий пункт завещания Ивана III: в случае отсутствия у братьев наследников мужского пола их выморочные уделы отходили к великому князю Московскому. Если же будут дочери — то государь обязан выдать их замуж, но удела они все равно лишаются. Княгиня-вдова могла владеть селами, отданными ей в личное владение, пожизненно — потом они также отходили правителю Москвы.

Данная система делала существование самих родовых ветвей «молодших» весьма уязвимым. Василий III этим и воспользовался: он запретил братьям жениться и заводить детей, пока у него самого не родится наследник престола. Мотивы великого князя были прозрачны, и против них было трудно что-либо возразить: он хотел, чтобы его сын оказался первенцем среди потенциальных наследников. Это страховало государство от будущих смут. Если бы его сын оказался младше отпрысков кого-либо из братьев, то возник бы традиционный для политической жизни средневековой Руси конфликт между старейшим в роду, умудренным опытом, всеми уважаемым дядей и молодым да ранним и нагловатым племянником. Это уже не раз случалось в русской истории, а в 1425 году даже привело к растянувшейся на четверть века феодальной войне между Василием II Темным, племянником Юрия Дмитриевича, князя Звенигородского, и сыновьями последнего — Василием Косым, Дмитрием Шемякой и Дмитрием Красным.

Новой смуты не хотел никто, даже сами удельные князья — слишком велик был риск сложить голову в междоусобной сваре. Поэтому они скрепя сердце согласились потерпеть без жен до рождения наследника у Василия III. Кто ж знал, что пребывание в безбрачии для них окажется пожизненным: детей у Василия III после свадьбы не было в течение двадцати пяти лет. Большинство братьев просто поумирало, так и не познав радостей семейной жизни. До собственной женитьбы дотянул только самый младший, Андрей Старицкий, которому разрешили жениться лишь в 1533 году!

Завещание Ивана III как юридический документ не оставляло удельным князьям никаких исторических перспектив. Санкции за непослушание и своевольство звучали очень пафосно: «А который мой сын не станет сына моего Василия слушаться во всем, или станет под ним подыскивать великого княжения или под его детьми, или будет пытаться от него отступиться, или станет ссылаться с кем-то тайно или явно, чтобы причинить зло великому князю, или кого-то против него начнет подбивать, или с кем-то будет объединяться против великого князя, то не будет на нем милости Божьей, и Пречистой Богоматери, и молитв святых чудотворцев, и родителей наших, и нашего благословения, и в сей век и в будущий».

Церковное проклятие и лишение родительского благословения обрекало мятежный княжеский род на угасание, а его представителей — на выпадение из политической колоды. Удельные князья могли только слушаться, покоряться, уступать. Если в них просыпались княжеские амбиции, то это расценивалось как преступление против Бога и миропорядка.

В конце ноября 1505 года Василий III официально стал правителем Руси. Специального обряда возведения на престол, видимо, не было. В отличие от своего заклятого конкурента, Дмитрия-внука, и от сына, Ивана Грозного, Василий так и не венчался на великое княжение шапкой Мономаха. Ведь процедура, как и любое церковное венчание, была освящена Богом — и не во власти человека ее отменить. Пока Дмитрий жив — он оставался единственным, хотя и опальным и низложенным, хотя и заключенным, но все же правителем, получившим особое Небесное благословение через свершенный над ним специальный ритуал. А после его убийства в 1509 году венчаться на великое княжение уже было как-то нелепо – к этому времени Василий III был уже утвердившимся в своей власти монархом и в ритуале как бы и не было необходимости.

Россию начала XVI века называют монархией. Властные полномочия «единого правого государя всея Руси» действительно были аналогичными императорским или королевским, то есть близкими к абсолютной власти. Каков был механизм реализации власти, унаследованный Василием III, какие правительственные структуры были в его распоряжении?

Вторым по значению политическим институтом после великокняжеской власти считается Боярская дума. Это круг официальных советников государя, высокопоставленных аристократов, получивших высшие служилые чины — бояр и окольничих. В первой трети XVI века Боярская дума не имела четкого статуса органа власти, политического института, правительственных полномочий. Дума представляла собой скорее круг советников государя, высокопоставленных сановников. Бояре не имели права законодательной инициативы и не несли коллективной ответственности за принятые решения. Государь мог их слушать, мог не слушать. Тут все определялось не статусом думы как политического института, а степенью личного влияния того или иного персонажа на государя. Недаром Василия III современники обвиняли в том, что он, уединившись с избранными людьми, все решает с узкой кучкой приближенных, а не советуется со всеми боярами.

Ее малый состав (10–12 человек) свидетельствует, что это были места для избранных, что ни знатность, ни служебные заслуги, ни богатство автоматически не делали человека боярином. Членов думы по своей воле назначал государь. При этом он считался с традицией, по которой в думе должны быть представлены знатнейшие семьи. Однако ни официально, ни по негласному обычаю не существовало никакого порядка, очередности назначений. Когда благодаря татарской стреле или литовской сабле, а чаще — ужасающей средневековой медицине место в думе становилось вакантным, на него могли одновременно претендовать представители сразу нескольких фамилий. Это создавало для великого князя прекрасную возможность для маневра, для интриг и кадровой игры. Чем он и пользовался, по своей воле возвышая одних и принижая других…

В 1505 году, в момент прихода Василия III к власти, в думе было пять бояр (Ф. Д. Хромой, Д. В. Щеня Оболенский, П. В. Нагой Оболенский, Я. Захарьин, В. Д. Холмский) и семь окольничих (Г. Ф. Давыдов, П. Ф. Давыдов, Г. А. Мамон, С. Б. Брюхо Морозов, П. Г. Заболоцкий, К. Г. Заболоцкий, И. В. Шадра). Это были люди Ивана III — достаточно указать, что трое из пяти бояр (Щеня, Захарьин и Холмский) присутствовали при составлении им завещания, духовной грамоты.

Василию III было необходимо усилить думу своими сторонниками (хотя «кадры» Ивана III его противниками тоже не являлись). Для этого он пошел новаторским путем. Раньше между боярами и окольничими стояла стена, возвыситься до боярина окольничему было почти невозможно. В 1507 году Василий III дал боярство окольничему Г. Ф. Давыдову и в дальнейшем практиковал подобные назначения. Тем самым был намечен и утвержден карьерный путь, который в XVI веке станет обычным для многих представителей некняжеской знати, возвышенных до думных чинов: окольничество становится ступенькой на пути к высшему чину — боярству. Это вызвало симпатии к Василию III в московской высшей служилой среде.

Бояре и окольничие были советниками без определенных полномочий. Между тем немалые размеры, разнородная социальная и этническая структура, разнообразные задачи требовали наличия разветвленного аппарата управления бюрократического характера, который мог бы направлять и контролировать разные отрасли жизни страны.

По меньшей мере две подобные структуры Василий III унаследовал от эпохи Ивана III. Это система дворцов, сферой ответственности которой было прежде всего государево хозяйство: от непосредственного обеспечения быта великого князя и его семьи до управления принадлежавшими ему дворцовыми землями. Во главе системы стоял центральный Дворец (позже — Большой Дворец). Кроме того, существовала сеть региональных дворцов, которые управляли некогда независимыми землями, бывшими удельными княжествами, включенными в состав владений государя всея Руси: Новгородский дворец, Тверской дворец, Калужский дворец и т. д. Региональные дворцы могли создаваться на короткий срок, упраздняться, объединяться с другими и т. д., поэтому история этих учреждений известна нам весьма фрагментарно.

Дворецкие творили суд, занимались обменом и межеванием великокняжеских земель (то есть держали руку на рычаге земельных раздач), контролировали деятельность наместников и волостелей, которые получали земли в управление на принципах кормления.

Последний принцип весьма примечателен. Неплатежи зарплаты и коррупция на Руси были всегда. Власти понимали, что невозможно положить высокопоставленному сановнику такое жалованье, такую награду, чтобы он устоял перед соблазном запустить руку в государственную казну. Поэтому было решено, с одной стороны, жалованья не давать (все равно не угодишь), с другой — сделать поборы, которые чиновники собирали с населения, явлением официальным. Это и называлось кормлением — боярин или сын боярский получал назначение: принять в управление на какой-то срок определенную территорию. Он там представлял верховную власть, творил суд, собирал ополчение, контролировал сбор государственных податей и т. д. За это от государства он не получал ничего. Зато ему давалось право «кормиться» с подвластной территории, собирая в свою пользу дополнительные поборы и сборы. Их размер не регулировался, собирали «по силе», то есть сколько удастся выбить с населения.

Это было очень выгодным, получить кормления стремились все «бояре в широком смысле». Население жаловалось на произвол и беспредел кормленщиков, власти пытались контролировать их, но получалось плохо. Русские дворяне, которые в целом жили не слишком жирно (по сравнению с аристократами соседних стран), несли тяжелую обязанность государевой службы. Попав на пост, на котором можно было официально от имени государства поиметь с населения различные блага, они пускались во все тяжкие.

Дворцовая система правления Василия III.

Во дворцах служили лица, отвечавшие за ту или иную сторону жизни и деятельности государя. Конюший ведал государевыми конями (такой своеобразный «ответственный за транспорт» XVI века). Есть предположение, что первоначально конюший отвечал за сбор и материальное обеспечение дворянского поместного ополчения. Во всяком случае, это была очень высокая должность: конюший в XVI веке считался одним из главных лиц, исполнявших властные функции при отъезде государя из Москвы. Борис Годунов, знаменитый временщик конца XVI века, свой путь к трону начал с должности конюшего.

При Василии III возникает чин оружничего (первое упоминание — 1511/12 год). Он ведал оружием монарха (как действующим, так и церемониальным, подарочным). Если конюший, по всей вероятности, надзирал за дворянским конным войском, то оружничий — за вооружением армии, организацией производства и ремонта вооружения, в том числе и огнестрельного (известно, что именно Пушечный двор в Москве был первой русской мануфактурой).

В компетенции постельничего была «постель», то есть спальня, личная частная великокняжеская канцелярия, обеспечение интимного быта монарха, и т. д. Особую группу составляли дворцовые чины, связанные с охотой, — ясельничие, сокольничие, ловчие и т. д. За столом государю прислуживали кравчие, чашничие, стряпчие, стольники. Названия данных чинов демонстрируют всю ментальную пропасть, которая зияла между русскими и европейскими дворянами. Для европейца прислуживать за столом, пусть даже более высокопоставленному лицу, — стыд, позор, бесчестье. Для московских дворян — карьера, великая честь, достойная служба…

Другим центральным государственным ведомством была Казна. Так называлась инстанция, ведавшая государевыми финансами, налогами и сборами, а также южным, татарским направлением внешней политики страны (в силу того, что оно традиционно больше других было связано с денежными выплатами — от дани-«выхода» в Орду до обильных подарков и взяток царькам, правившим ханствами — «обломками» некогда великой Орды в XV–XVI веках). Казначеи также ведали государственным архивом. Помощником казначея был печатник, отвечавший за государственную печать и, следовательно, за весь документооборот бумаг, на которых эта печать ставилась.

При этих ведомствах — дворцах и Казне — был довольно большой штат дьяков и подьячих — канцеляристов, ведавших оформлением бумаг, а также исполнявших особые поручения бояр. Это называлось — «быть у боярина имярек в приказе».

В России начала XVI века центральный аппарат в среднем выдавал не более ста актов в год. Низкий уровень делопроизводства был обусловлен общей деловой культурой. В России была слабо развита феодальная земельная собственность. Преобладала не собственность, а владение, то есть временное земельное держание, полученное за службу. Если человек получал его за конкретную службу на определенный срок — это называлось поместьем, если же земля давалась за службу представителям рода, фамилии на неопределенный срок и переходила по наследству — вотчиной. На практике, конечно, все было сложнее. И вотчины отнимались через короткий срок, и поместья фактически переходили от одного представителя рода к другому — служили-то все. Но в любом случае это была не собственность: вплоть до 1785 года(!) в России не существовало закона, охранявшего право собственности. Государство в любую секунду могло на совершенно законных основаниях конфисковать земли в свою пользу. В условиях, когда все решает государева воля, в большом количестве документов просто не было нужды.

Особенностью русского дворянства в эпоху Василия III было то, что сословность определялась принадлежностью к определенной семье, роду (что фиксировалось в специальных документах — родословных росписях), а также к служилой корпорации (что отражалось в различной документации — росписи воинских назначений — разрядах, списках служилых людей — боярских книгах, и т. д.). Однако при этом не существовало законов и правил установления дворянства, доказательств дворянского происхождения (эта процедура и перечень необходимых документов будут выработаны только во второй половине XVII века). То есть как полноценное сословие образца Нового времени русское дворянство при Василии III еще не состоялось.

Тем не менее в конце XV–XVI веке, при Иване III и Василии III, начинает формироваться сословно-корпоративное самосознание дворянства. Оно расценивало себя как сообщество воинов на службе государя. В силу этого феодалы имели право владеть холопами и собирать подати с крестьян и горожан, функция которых — обеспечивать нелегкий ратный труд «воинников». Помещики считали, что любой труд, кроме ратного или иной государевой службы (судебной, дипломатической и т. д.), — не для них. Экономикой и предпринимательством русское дворянство не интересовалось.

Крестьяне

Сельских жителей с XV века все чаще именуют просто: «крестьяне», то есть «христиане». Это были просто «люди», «христианские люди», та паства из простолюдинов, о которой для ее идентификации можно сказать только то, что она поклоняется Христу. Считается, что средневековье не знало личностей. Общество было едино и боролось со всем, что может покуситься на это единство. Индивид растворялся в общности, главной из которых и было осознание себя как «христиан», как части «христианского мира». Недаром гордыня, индивидуализм являлись самыми страшными грехами. Люди верили, что спасение может быть достигнуто лишь в группе и через группу, а самолюбие есть грех и погибель. Ни в летописях, ни в житиях, ни на иконах не изображались частные свойства человека. Были физические и социальные типы, но не индивиды.

В жизни русских сел и деревень была велика роль общины как социальной организации. Она контролировала землепользование и распределение угодий (то есть пастбищ, лугов, лесов, водопоя). Общинная верхушка выступала посредниками между крестьянами и господской администрацией, ведала распределением повинностей между односельчанами «по их силе».

Крестьяне на Руси были: черносошные, жившие на государственных землях и несшие повинности в пользу великого князя(тягло), и владельческие, сидевшие на землях феодала, платившие ему оброк и несшие барщину. Последние, в свою очередь, разделялись на светских и монастырских, старожильцев, новоприходцев, наймитов, закупов, половников, третников и т. д. В их отношении действовала норма Судебника 1497 года о Юрьевом дне. В определенное время года — за неделю до и неделю после 26 ноября, «Юрьева дня осеннего», — сельские жители могли перейти от одного хозяина к другому, заплатив своему былому господину компенсацию — пожилое. Платеж не был неподъемным: в самых критических случаях он примерно равнялся годовому доходу крестьянского хозяйства. За несколько лет его вполне можно было накопить и обрести свободу перемены мест. Ограничение перехода только в Юрьев день являлось мерой не столько закрепостительной, сколько упорядочивавшей время переходов. Оно приходилось на конец сельскохозяйственного года, то есть когда урожай убран, налоги уплачены и т. д. Это была мера, страховавшая владельца от того, что он посреди весны или лета не оказался бы без работников, вздумавших искать лучшей доли, не более того.

Барщина на Руси была развита слабо. Господские земли обрабатывали большей частью не крестьяне, а пашенные холопы.

Всего по различным повинностям крестьяне в XV — начале XVI века отдавали 20–30 процентов годового дохода. То есть налогообложение было весьма терпимым. XV и начало XVI века исследователи нередко называют «золотым веком» русского крестьянства. Оно было лично свободным и имело возможность неплохо существовать за счет своего хозяйства. Хотя, наряду с зажиточными и середняками, конечно, были и разорившиеся. Философ первой половины XVI века Максим Грек так описывал жизнь бедняков: несчастные «только ржаной хлеб ели, даже без соли от последней нищеты».

Горожане

Русский город в XVI веке имел слабый урбанистический облик. Для него характерно наличие садов, огородов, даже пашен, выгонов скота, сельскохозяйственных угодий, заросших лесами берегов рек, озер, прудов и т. д. Уместно вспомнить название одной из центральных улиц Москвы — Остоженки: здесь, буквально в километре от Кремля, были сенокос, пастбище и стояли стога! Выражение «Москва — большая деревня», в наши дни употребляемое с уничижительным подтекстом, на самом деле исторически глубоко достоверно: Воздвиженка, Воробьево, Чертаново, Митино и т. д. — это все бывшие деревни, «сползшиеся» в единый город и постепенно поглощенные «большой деревней» Москвой.

В первой трети XVI века в России насчитывалось около 160 городов. Их особенностью было развитое зонирование. В центре располагалась крепость (кремль), снаружи у ее стен был торг(структура европейского города иная: в центре рыночная площадь, ратуша, дома богатых горожан, и все это окружено крепостными стенами). В русской же крепости располагались административные здания (дом воеводы), храмы, склады и так называемые осадные дворы — пустые помещения, которые ставились внутри крепостных стен. В мирное время в них жили только особые люди — дворники, а при осаде здесь укрывались горожане с семьями и имуществом. Дворники — работники, обязанностью которых было сохранять чужие дворы на время отсутствия хозяина.

Собственно жилой дом с хозяйственными постройками, стоявший на посаде, во время масштабной осады города часто погибал. Посад нередко сжигали сами жители — чтобы у супостата не было возможности укрываться за строениями и ему нельзя было бы найти стройматериалы для постройки осадных укреплений, орудий и т. д. Эта печать судьбы накладывала серьезный отпечаток на менталитет русского горожанина — сколько раз за свою жизнь ему приходилось начинать все сначала и при этом благодарить Бога, что в осадном дворе спаслась семья, прихватив с собой самое необходимое барахлишко!

Отсюда, видимо, и особое отношение у русского народа к власти, к государству: любили ту власть, которая сумеет отвести беду, не допустить иноземного супостата до внутренних русских городов. И если она, власть, оказывалась способной на такое — все остальное ей прощалось. Этот ментальный синдром появился еще в средневековой Руси с ее мироощущением «осажденной крепости» и жизни «в кольце врагов». К XVI веку он окреп и стал важным элементом народной психологии. В нем парадоксально сочеталась щемящая душу мечта «лишь бы не было войны» с постоянной готовностью к этой войне, готовностью все потерять и погибнуть самому.

Во внешней политике Василий III шел во всем по пути, указанном его родителем. Он продолжал «собирать всю Русь».

Началось с того, что еще 24 июня 1505 года, пользуясь тем, что Москве, где тяжело болел Иван III, было явно не до соседей, поднял мятеж казанский хан Мухаммед-Эмин. После смерти Ивана III он отказался признать Василия государем и разорвал отношения с Москвой. По его приказу был арестован русский посол Михаил Кляпик и убиты находившиеся в Казани русские купцы, конфискован их товар. Уцелевших продали в рабство ногаям.

Русские войска двинулись на Казань в апреле 1506 года. Армия шла по Волге «в судах» и берегом — на конях. Татары на конях обошли полки со стороны реки и ударили в тыл, отрезав войска от кораблей. Сказалось преимущество татарского конного войска над пешим русским. Кого рассеяли по полю, кого прижали к Поганому озеру и порубили саблями. Вот тут-то, в озере, и утонула часть детей боярских (нескольких сотен человек).

В Москву было послано известие о поражении, но армия от стен Казани не отступила. Осуществлявший общее командование князь Дмитрий 25 июня приказал штурмовать Казань. Штурм оказался неудачным, татарам был нанесен некоторый урон в живой силе, но город устоял. Русская армия отступила к Нижнему Новгороду и Мурому.

Кампания была проиграна. Но должное впечатление на татар она произвела. Казанцы понимали, что Василий III проиграл сражение, но война еще далеко не окончена и русские придут под стены Казани снова. Поэтому уже в марте 1507 года хан прислал в Москву посольство «с грамотою, бити челом о том, чтобы князь великий пожаловал, проступок его отдал, а взял бы с ним мир». Выиграв кампанию 1506 года, татары сразу же стали искать пути к миру — пока не стало хуже.

Стороны помирились. Мухаммед-Эмин отпустил посла Михаила Кляпика, уцелевших купцов и запросил «братства, мира и дружбы», как было при Иване III. То есть протекторат России над Казанским ханством был восстановлен. Василий III мог торжествовать: военное поражение обернулось дипломатической победой.

Татары были не единственными врагами Руси, которые, сами того не желая, помогали ей стать единой и сильной. Парадоксальнейшая ситуация сложилась на границе Московского государства и Великого княжества Литовского.

Здесь, в верховьях реки Оки, а также в междуречье Сейма, Сожа, Псела, на так называемых Северских землях, располагались удельные княжества: Новосильское, Бельское, Воротынское, Трубчевское, Новгород-Северское и другие, входившие в состав Великого княжества Литовского. В конце XV века именно здесь началось разрушение территориальной целостности Литовского государства: верховские князья стали переходить на сторону Ивана III и просить его подданства. Поскольку они были удельные, то с ними переходили и их вотчины. В течение нескольких лет, примерно с 1473-го (первый отъезд в Москву князя Семена Юрьевича Одоевского) и до 1503 года, Великое княжество Литовское лишилось практически всех Верховских и Северских земель. Попытки отстоять их силой оружия ни к чему не привели: Иван III цепко держал то, что упало ему в руки. Русско-литовские войны 1487–1494 и 1500–1503 годов Литва проиграла.

После смерти Ивана III отношения с Литвой сразу же стали развиваться в новом контексте. В ночь на 20 августа 1506 года умер великий князь Литовский Александр Казимирович. Поскольку он был женат на сестре Василия Елене, был призрачный, но шанс побороться за литовский престол. Московский государь пишет Елене, чтобы она организовала «хотение» его на трон. Аналогичные грамоты были посланы крупнейшим магнатам Великого княжества, епископу Виленскому и совету знати — раде панов.

Понятно, что кандидатура Василия III вряд ли могла рассматриваться всерьез — скорее это был политический жест, чтобы добиться каких-то уступок на дипломатическом поприще. Обращение было безрезультатным: паны избрали королем следующего Ягеллона, Сигизмунда, вошедшего в историю под именем Сигизмунда I Старого (1506–1548). 20 августа 1506 года он прошел церемонию элекции и 20 января 1507 года был коронован.

Таким образом, в двух соперничающих государствах почти одновременно сменились правители. Смена правителя всегда давала повод оспорить предыдущие отношения. Тем более что повод для войны было найти легко.  Началось все с пограничных конфликтов. Этот сценарий развития войны, в общем, был для Сигизмунда неопасен. Стороны повоюют в пограничье и сядут за стол переговоров. Но все изменилось после того, как поднял мятеж князь Михаил Глинский. В случае его перехода на сторону Василия III он мог увести с собой многие земли Великого княжества Литовского. А это, учитывая возможные масштабы мятежа, была бы уже катастрофа. В марте 1508 года начинаются переговоры с Василием III о переходе в его подданство. Василий III пообещал отдать Глинским в удел все земли, которые они завоюют в Великом княжестве и передадут России. Но фортуна полководца отвернулась от Михаила. Он сумел взять только Мозырь, да и то потому, что его сдал наместник, родственник Глинских Якуб Иванцешевич. Осады Минска, Слуцка, Кричева, Орши, Мстиславля, возможно, также Житомира и Овруча были неудачными. Мятежникам удалось лишь всласть пограбить села в Киевской земле.

Между тем война шла без особого успеха для обеих сторон. Весной 1508 года по приказу Василия III московские и новгородские дети боярские ходили походами в Литву, разоряли окрестности Вильно, потом ушли к Брянску. Летом московские войска действовали под Оршей, Торопцом, Дорогобужем. Было занято несколько мелких крепостей. Король, выступивший против русской армии к Орше и Смоленску, запросил мира.

Ставка на Глинского провалилась: он не смог «привести» с собой вообще никаких земель, чем сильно раздосадовал Василия III: выезжие литовские князья при Иване III меньше обещали, зато больше делали, а тут такие прожекты — и столь бесславный провал… В августе 1508 года Глинский с родственниками бежал в Москву и получил в вотчину Ярославец, а в кормление — Боровск. Довольно жалкий итог для человека, мечтавшего править Великим княжеством Литовским.

19 сентября в Москве начались русско-литовские переговоры, и 8 октября заключен очередной «вечный мир». Тем самым Василий III поставил точку в литовских делах Ивана III. Захваты, сделанные государем всея Руси, были узаконены. Ну а о Михаиле Глинском и его деяниях уже в качестве служебника Василия Ивановича речь еще пойдет впереди…

Менее удачна была политика Василия по отношению к мусульманскому миру. Василий не сумел удержать союз с Крымом. Менгли-Гирей перешел на сторону Литвы (1512), и с тех пор Крымская Орда начала постоянно тревожить границы Московского государства.

 Неудачно складывались и отношения с Казанью. Махмет-Аминь еще в последние месяцы жизни Ивана III предпринял изменнический набег на русские пределы. Василий послал сильную рать под Казань, но русские потерпели два серьезных поражения (весна 1506). После смерти Махмет-Аминя Василий дал казанцам в цари касимовского царевича Шах-Алия (1519). Это обстоятельство вызвало гнев крымского хана Мухаммед-Гирея, который сам рассчитывал прибрать Казань к рукам. Подстрекаемые крымским ханом казанцы свергли Шах-Алия и призвали на царство Сагиб-Гирея (брата крымского хана). Шах-Алий ушел на Русь со своими женами и имуществом. Сагиб-Гирей перебил множество русских, живших в Казани. Василий отвечал военными действиями.

В результате похода под Казань русской рати Сагиб-Гирей бежал из Казани, оставив вместо себя на царство своего племянника, Сафа-Гирея (1524). Василий согласился признать Сафа-Гирея под условием, что он будет покорен великому князю. Через несколько лет русская партия среди казанских татар прогнала Сафа-Гирея; казанцы просили у Василия нового царя, только не Шах-Алия. Василий прислал в Казань Шах-Алиева брата, касимовского царевича Джан-Алия (Еналея, 1532).

Разрыв с Крымом и постоянные размолвки с Казанью подвергали русские земли постоянной опасности татарских набегов. Поэтому со времени Василия московским государям приходится тратить громадные усилия на устройство сторожевой службы для охраны южной окраины Московского государства. Ежегодно летом высылались войска «на оберег» (южную границу Московского государства, шедшую по берегу реки Оки). В наиболее опасных местах строили на Оке и за Окою каменные крепости (Зарайск, Тула, Калуга). Кроме сношений с Крымом и Казанью, правительство Василия III старалось поддержать сношения и с другими мусульманскими государствами – Астраханью, ногайскими татарами.

Более удаленные дипломатические связи с Востоком завязанные при Иване III, московское правительство, видимо, начинало терять. В 1532 году на Москву прибыл посол индийского султана Бабура, купец Ходжа-Хусейн. И вот, дав согласие на установление торговых сношений Москвы с Индией, Василий ничего «не приказал» о «братстве» с Бабуром на том основании, что нет сведений, принадлежит ли Бабур к независимым государям и можно ли с ним сноситься, как с равным. Между тем султан Бабур (1524–1530), потомок Тимура (по отцу) и Чингисхана (по матери), был одним из самых могущественных государей своего времени.

Дела семейные

Василий III стал государем всея Руси в сравнительно благополучной семейной ситуации. Недоразумения с отцом, которые случались, были улажены навсегда: Иван III сошел с политической сцены. Проблем со стороны жены и ее родни можно было не опасаться. Род Сабуровых был слишком малозначим, чтобы как-то влиять на государя. Да Сабуровы и не пытались извлечь какие-либо выгоды из своего положения, стать временщиками. И хотя в самом браке, несомненно, был немалый элемент политического расчета, все же Василий III выбрал Соломонию из нескольких сотен девушек, многие из которых принадлежали примерно к тому же социальному слою, — значит, она ему как минимум понравилась внешне. Значит, была симпатия (насколько обоюдная — неизвестно, спрашивать Соломонию никому и в голову не пришло). Жениться по любви монарх, как известно, не может, но на понравившейся ему девушке — вполне. Значит, здесь тоже была гармония, по крайней мере в первое время и по крайней мере со стороны мужа.

С сестрами, а также возможными дочерьми дело обстояло совсем просто. Девушки из государева рода редко покидали Кремль: большинство из них проводили детство в палатах у матери, а затем плавно перемещались по соседству в Вознесенский монастырь, где тихо и печально доживали свой век монахинями. Рожденные в Кремле, они почти ничего в своей жизни больше и не видели. При Василии III их еще изредка выдавали замуж за других князей, но эта практика вскоре совсем прекратится. Причина проста: государева дочь могла выйти замуж только за равного себе. А равных не было: своих удельных князей при Василии III почти полностью извели. Выдавать же девушек за иностранных принцев-иноверцев было никак нельзя. Единственный случай брака сестры Василия III Елены с великим князем Литовским Александром Ягеллончиком был признан опытом неудачным: почти вся история взаимоотношений России и Литвы в это время — это протесты России против «принуждения» Елены к католичеству. Чем великокняжеская дочь утратит чистоту веры — лучше уж пусть заживо похоронит себя в монастыре.

С братьями дело обстояло много хуже. Как уже говорилось, российская политическая система располагала к тому, чтобы младшие братья смотрели на старшего как на зажившуюся на этом свете преграду на их светлом пути. А старший брат видел в младших потенциальных крамольников и заговорщиков. При этом, как водится, обе стороны были правы.

Так и появился знаменитый запрет Василия III своим братьям жениться, пока у него самого не появится наследник мужского пола. Первоначально речь шла лишь о том, что сын великого князя должен оказаться старейшим в роду. Но появление наследника затягивалось, и этот запрет стал оружием политической борьбы: братья умирали, так и не дождавшись разрешения вступить в брак, а их выморочные уделы Василий III забирал себе. К концу его правления выяснилось, что идея оказалась очень удачной: вместе с братьями физически почти вымерла сама удельная система.

Но с каждым годом все больше обострялась проблема, на которую первоначально не особенно обращали внимание: в великокняжеской семье не было детей. Из личной трагедии это постепенно перерастало в политическую драму, потому что вставал вопрос о престолонаследии. По обычаю, во всем винили Соломонию — если супружеская пара бесплодна, виновата жена. Василий III был женат уже почти 20 лет. А детей не было. Отсутствие наследника грозило смутами, междоусобицами, войнами, распадом страны. Братья умирали холостяками, так и не дождавшись, когда же у Василия III родится сын.

Оставалось одно — развод. Но по канонам того времени, в случае развода один из супругов должен был уйти в монастырь. Требовалось специальное разрешение со стороны церкви. Но церковь еще ни разу не давала таких разрешений русским великим князьям. А откладывать дальше было нельзя. Ведь сына мало родить. Надо его воспитать, утвердить на престоле, уберечь от охочих до чужого трона родственников. Василий III умирать еще не намеревался, но если учесть, что на воспитание преемника требовалось как минимум 15–20 лет, обзаводиться сыном нужно было срочно.

Проблема была в Соломонии. Она не хотела развода. Хорошей ли женой она была, плохой — неизвестно Но бесплодная жена не хотела становиться безропотной жертвой. Ведь в случае развода жизнь для нее заканчивалась. Предстояло пережить погребение заживо в монастырской келье.

И Василий III, и Соломония прибегали к понятным и традиционным мерам — богомольным поездкам «чадородия ради». Церковь засыпалась дарами. Но Небеса были неблагосклонны. Василий III в своем благочестии оказался стоек. А вот Соломония в порыве отчаяния обратилась к знахаркам, ворожеям, колдуньям. Государь же боялся порчи и сглаза, наведения на него черных колдовских чар — а с этим в средневековой Москве было запросто. Возможно, на принятие Василием III окончательного решения развестись повлияла не только политическая необходимость. Его достали смоченные каким-то зельем рубахи, таинственные мази и снадобья, каждое из которых могло оказаться смертельно ядовитым.

Решение развестись было, видимо, принято Василием III около 1523 года. Осенью 1523 года вопрос о разводе и наследнике был поднят на заседании Боярской думы. Василий III заявил, что его страшит мысль отдать государство братьям — они «своих уделов не умеют устраивать», куда им справиться со всей Русской землей! Летописец изображает дело так, что именно бояре посоветовали государю развестись и найти новую жену: «Неплодную смоковницу посекают и изымают из винограда». Правда, единодушия в их среде не было. Против выступили и близкие к Василию III церковные деятели Вассиан Патрикеев и Максим Грек, а также церковные иерархи.

Василий III начал подготовку к разводу с супругой фундаментально — в 1523 году он решил построить для ее пострижения специальный монастырь под Москвой. В мае 1524 года началось строительство «за посадом под Воробьевом» нового Девичьего монастыря с церковью Пречистые Богородицы Одигитрия. За год обитель была возведена, оставалось расписать монастырские храмы. Правда, к этому моменту потребность в специальной тюрьме для великой княгини стала уже неактуальной. И сегодня московский Новодевичий монастырь стоит зловещим памятником намерению Василия III.

Наткнувшись на сопротивление своим замыслам со стороны знати и духовенства, Василий III понял главное: надо найти исполнителей. Для всех его придворных настала тестовая ситуация — верны ли они великому князю или каким-то абстрактным принципам? Стало ясно, что пока Соломония выглядела мученицей и пока государь робко спрашивал у советников и церковных иерархов, можно ли ему развестись, — ничего не выйдет. Надо изобразить Соломонию преступницей, запустить официальную версию, согласно которой жена сама осознала свою дефектность и попросилась в монастырь, решив избавить супруга от своего присутствия. И нужны верные люди, которые смогут провернуть операцию по пострижению и заточению великой княгини — пусть даже путем насилия.

Низложение Соломонии произошло в ноябре 1525 года. Был проведен розыск «о неплодстве». Соломония официально была объявлена больной, причем настолько, что сама попросилась принять постриг. Василий III якобы всеми силами противился уходу любимой жены, но когда она в своем челобитье дошла до митрополита Даниила, вынужден был согласиться.

Судя по всему, Василий III разыграл карту колдовства, подтвержденного в ходе «сыска о неплодстве». Соломонию осудили за ворожбу и связь с дьявольскими силами. За такие преступления полагался церковный суд, который не взирал бы на личности. Чтобы не выносить сор из избы, Василий III милостиво приказал супругу не судить, а всего лишь заточить в монастырь. Вот при такой постановке вопроса государь мог найти сторонников своего замысла.

Герберштейн описывает довольно-таки мерзкую сцену пострижения Соломонии (возможно, не все было именно так на самом деле). Государыня была схвачена и привезена в московский Рождественский что на Рву монастырь. «В монастыре, несмотря на ее слезы и рыдания, митрополит сперва обрезал ей волосы, а затем подал монашеский кукуль, но она не только не дала возложить его на себя, а схватила его, бросила на землю и растоптала ногами. Возмущенный этим недостойным поступком Иоанн Шигона, один из первых советников, не только выразил ей резкое порицание, но и ударил ее плеткой, прибавив: „Неужели ты дерзаешь противиться воле государя? Неужели медлишь исполнить его веление?“ Тогда Саломония спросила его, по чьему приказу он бьет ее. Тот ответил: „По приказу государя“. После этого она, упав духом, громко заявила перед всеми, что надевает кукуль против воли и по принуждению и призывает Бога в мстители столь великой обиды, нанесенной ей».

Поступок Василия III вызвал в обществе шок. Интеллектуалы XVI века видели корень российских бед именно в разводе в втором браке несчастного монарха. Об этом мы поговорим позднее.

Василий III вторично женился. А детей в течение долгого времени опять не было. К выбору невесты государь подошел со всей искушенностью человека, имевшего за плечами двадцатилетний опыт брака. Жениться на ком-либо из своих — княжеских и боярских дочерей — нельзя. Начнется грызня, борьба за право стать царским зятем… Официальное сватовство к иностранным принцессам не устраивало волокитой процесса: только засылка сватов и переговоры дипломатов заняли бы несколько лет. А сына надо рожать сейчас. Значит, должна быть иностранка, но такая, к которой не надо долго свататься — то есть представительница какого-нибудь опального или обнищавшего, но знатного рода. Род должен быть достойным, но его представители не должны иметь возможности мешать Василию III или диктовать ему свою волю — проще говоря, чем меньше родственников, тем лучше. Ну и, конечно, жена должна быть молода, здорова, красива — чтобы как можно быстрее исполнить свое предназначение…

Такая идеальная кандидатура нашлась — иностранка по происхождению, умница, красавица, родственники в упадке, глава рода вообще сидит в русской тюрьме. Это была Елена Васильевна Глинская, представительница рода Глинских, эмигрировавших в Россию в 1508 году. Княгиня родилась около 1510–1512 годов, то есть замуж вышла в 13–15 лет. Жених, Василий III, оказывался почти втрое старше — ему ко времени брака исполнилось 47 лет.

Глинские, несмотря на всю трудность положения, в котором оказался род в начале XVI века, представляли значительный интерес с точки зрения генеалогии. По легенде, после смерти темника Мамая, разбитого в 1380 году на Куликовом поле, его сыновья бежали в Литву, приняли там православие и получили в удел город Глинск, откуда и пошел род Глинских. Получалось красиво: сын Василия III стал бы потомком одновременно и Мамая, и Дмитрия Донского. Согласно преданиям, ходившим в самой Литве, Глинские вели свой род от Ахмата, хана Большой Орды. Поскольку тот был Чингисидом, это могло дать определенные перспективы в борьбе за власть в той же Казани или на переговорах с Крымом: потомок Василия III мог бы апеллировать к своему чингисидскому происхождению и требовать своей доли власти…

Глава рода, знаменитый Михаил Глинский, с 1514 года сидел в тюрьме. За него просил император Максимилиан. Выпустив князя Михаила из заточения, Василий III убивал сразу нескольких зайцев: делал жест доброй воли в адрес императора, совершал акт гуманизма в отношении Глинских (тем самым Михаил оказывался обязанным по гроб жизни, ведь за предъявленное ему обвинение в измене запросто могли и сгноить в тюрьме). Ну и в лице приближенных ко двору Глинских Василий III приобретал клан лично преданных аристократов, не имевших тесных связей с русским боярством и служащих государю «напрямую». На них можно было положиться, поскольку их положение зависело исключительно от воли Василия III.

Свадьба Василия III и Елены Глинской состоялась 21 января 1526 года. Видимо, государь сильно переживал происходящее. Во всяком случае, видно, что он не относился к Елене как к машине для детопроизводства, а пытался понравиться ей как мужчина. Молодясь и стремясь выглядеть на литовский манер, он впервые в жизни сбрил бороду и ходил только «в усах». Это вызвало при дворе настоящий шок, бояре при виде бритого государя только что в обморок не падали. По канонам того времени, нарушать образ и подобие Господа нельзя: бритый человек не может войти в Царствие Небесное. Судя по всему, Василий III действительно питал к Елене какие-то чувства, выходящие за рамки «брака по расчету». Он писал ей личные письма (несколько из них сохранилось). Современники отмечали, что государь полюбил Елену ради ее красоты и непорочности. К этому, видимо, примешивалось чувство благодарности — хотя и не сразу, но Елена все-таки родила Василию III двух сыновей и тем решила проблему наследования.

Политические процессы в последние годы правления Василия III

Церковь и придворные уступили настойчивому желанию Василия III жениться вторично, но они не просто уступили — их заставили уступить. Причем обратив против не в меру благочестивых строптивцев всю мощь государственной карательной машины. Это, можно сказать, было ноу-хау Василия III. Расправы над неугодными — дело обычное в любой стране. Вопрос только в формах этой расправы. Раньше могли посадить в тюрьму и там тихонечко убить. Или просто — приказать слугам убрать нечестивца, а с холопов какой спрос, их и судить-то никто не будет. Или на помощь приходили зелья и яды. Все это было понятно и привычно, это лишало человека жизни, но не чести. Его не ломали, не унижали, не заставляли пережить кошмар, который чувствует личность, раздавливаемая всей махиной государства Российского.

Василий III провел крупные политические процессы, суды над неугодными. При этом истинные причины судебного преследования были скрыты, а предъявленные обвинения — по большей части вымышлены или по крайней мере сильно преувеличены. Это была не расправа с конкретными людьми, а образцово-показательные репрессии, ставящие целью устрашить церковных иерархов и политическую элиту. Чтобы другим неповадно было противоречить государю. Намек, высказанный в столь откровенной форме, был понят. Церковь и придворные уступили… мы об этом еще оговорим.

Последние семь-восемь лет правления Василия III на международной арене прошли достаточно тихо. Шла будничная повседневная дипломатическая работа без больших успехов или грандиозных провалов. Не было крупных войн, но пограничные конфликты и мелкие стычки не прекращались. Западное направление внешней также было спокойным. Все драматические события здесь уже отшумели. Священная Римская империя и Ватикан осознали, что Россия не собирается вступать в унию с католическим миром, равно как и в антитурецкую лигу, и во многом потеряли к ней интерес. Среди европейских интеллектуалов потихоньку начал вызревать образ России как «антиевропы».

Когда  Василию III перевалило за пятьдесят (а по меркам того времени, когда большинство населения с трудом преодолевало рубеж в тридцать лет, он мог считать себя долгожителем), было ясно, что рассчитывать на милость Бога с каждым годом все труднее. А ведь для того, чтобы поставить сына Ивана на ноги, требовались еще как минимум лет пятнадцать-двадцать… Поэтому он пытался связать знать, а заодно население, паутиной клятв верности, поручительствами и обязательствами.

15 августа 1531 года Василий III привел к присяге на верность Москве, Елене Глинской и великому князю Ивану Васильевичу целый город — Великий Новгород. В честь этого события в кремле на берегу Волхова возвели деревянную церковь Успения, что подчеркивало значимость события — Богородица считалась покровительницей Руси и ее правителей.

24 августа 1531 года Василий III перезаключил прежние соглашения 1504 года с удельными братьями, Юрием и Андреем. В них был внесен только один новый пункт — о присяге на верность княжичу Ивану и признании именно его наследником престола. Братья присягнули великокняжескому младенцу. Принято считать, что они его ненавидели с пеленок, видели в нем источник зла, конкурента, соперника, отобравшего последний шанс на восшествие на трон всея Руси. Во всяком случае, через несколько лет Елена Глинская уничтожит страшной смертью и Юрия, и Андрея как раз по обвинению в попытке узурпации власти, государственной измене, неподчинении малолетнему государю.

Последние опалы и присяги на верность Василию III и его наследнику, которые успел затеять великий князь, относятся к декабрю 1532 года. Крестоцеловальная запись в том же году была взята с одного из политических лидеров старомосковского боярства М. А. Плещеева. Его обязали доносить на родных (а в отдаленных родственниках у него были представители многих московских высших служилых родов): «…человек какой ни буди, мой ли господин, или мой брат, или родной мой брат, или моего племяни кто ни буди». Особенно было оговорено, что Плещеев должен незамедлительно сообщать о всех попытках отравить великого князя или членов его семьи. Заметим наперед, что присяга не помогла. И Елена Глинская, и первая жена Ивана Грозного Анастасия, как сегодня доказано, умерли от яда, поднесенного заботливыми боярскими руками.

30 октября 1532 года Елена Глинская родила второго сына — Юрия. Василий III был счастлив безмерно. Сыновей было двое, а это означало, что династия не прервется и государь сделал главное дело своего правления — обеспечил стабильность, преемственность власти. После всех отчаяний, унижений, обидного чувства бессилия в той сфере, где неприменим государев указ, Василий III почувствовал себя вознагражденным судьбой. Он умрет через год, так и не узнав про злую насмешку этой самой судьбы: княжич Юрий окажется слабоумным, «несмыслен и прост и на все добро не строен». Судя по обрывочным описаниям, он был имбецилом или дауном, то есть страдал врожденным заболеванием, которое медицина XVI века у младенца, конечно, не смогла распознать…

Смерть

21 сентября 1533 года Василий III вместе с женой и двумя сыновьями выехал из Москвы в традиционную богомольную поездку в Троице-Сергиев монастырь. 25 сентября он присутствовал на богослужениях в день памяти Сергия Радонежского. Затем он отправился в село Озерецкое на Волоке, где у него были охотничий домик и угодья для «государева прохладу». Но ни с того ни с сего на внутренней стороне бедра, возле паха, появилась багровая опухоль размером с булавочную головку. Невнятная надежда, что великий князь просто натер промежность седлом, быстро улетучилась. Поднялась температура, начались боли, воспаление росло.

Современные врачи, изучившие информацию о болезни Василия III, пришли к выводу, что государь заболел гнойным периоститом (воспалением надкостницы) в острой форме. Излечить болезнь, особенно в запущенной форме, можно только хирургическим путем. Иначе — гной попадает в кровь, возможно заражение крови и мучительная смерть. Больной конечности показан полный покой, чтобы не травмировать и без того расслаивающуюся кость.

Придворные медики ничего не знали ни о гнойных операциях, ни о покое. Вместо этого больной великий князь ездил из села в село, в надежде, что в дороге он забудется и боль пройдет. 8 октября он собрался в волоколамское село Колпь на охоту. По его приказу туда были высланы ловчие, собаки, соколы. Превозмочь недуг не удалось: проехав две версты, Василий III чуть не упал с коня. Ослабевшего, измученного, испуганного государя отвезли обратно в Волоколамск. Туда прибыли врачи Николай Булев и Феофил. Было решено лечить больного. К больному месту прикладывали пшеничную муку с пресным медом и печеный лук, что немедленно дало эффект: болячка воспалилась, покраснела. Две недели Василий III провел в Колпи в постели. Когда стало ясно, что ждать улучшения бессмысленно, он приказал нести его в Волоколамск. Несли на руках, на носилках, потому что перевозки на коне или в телеге он бы уже не выдержал. В Волоколамске, возможно из-за тряски при переходе, нарыв прорвался, и из опухоли вытекло много гноя («яко до полутаза и по тазу»). Наступила слабость, пропал аппетит. Василий III не мог заставить себя проглотить хоть ложку еды.

Поняв, что дела плохи, он тайно приказал привезти из Москвы завещания его отца и других Калитичей. Как образец. Надо было готовиться к смерти, а монарх даже в смерти себе не принадлежит. Нужно успеть отдать последние распоряжения.

Такие распоряжения могли быть обсуждены только коллективно — Василий III понимал, что у него уже не будет возможности проконтролировать их исполнение, вся надежда на соратников, душеприказчиков. Заседание узкого круга ближайших доверенных лиц состоялось у постели умирающего 26 октября.

6 ноября наступил кризис. Из раны ручьем тек гной, и вышел некий «стержень» длиной в несколько сантиметров. Видимо, из ноги с гноем и разложившимися тканями вышли части разложившейся надкостницы. Василию III на время полегчало, но тут опять вмешались врачи. Новый доктор, Ян Малый, решительно приступил к лечению воспаленных тканей мазями, от чего воспаление сделалось еще больше. У постели Василия III вновь собрались советники, участники совещания 26 октября. Решено было более не уповать на докторов, а надеяться на чудо. Для этого отвезти больного в Иосифо-Волоколамский монастырь и молиться о его выздоровлении. 15 ноября Василия III буквально втащили в Успенский собор обители, где он слушал последний в своей жизни молебен в некогда любимом и почитаемом монастырском храме. После этого почти неделю Василия III в специальной повозке, с частыми остановками везли до Москвы. 21 ноября он прибыл в село Воробьево. От москвичей и иностранных дипломатов болезнь продолжали скрывать.

23 ноября 1533 года Василий III последний раз въехал в Кремль. Именно 23 ноября и были согласованы основные пункты духовной грамоты Василия III и составлено его завещание. Оно до нас не дошло. Большинство историков придерживаются мнения о передаче Василием III властных полномочий не Елене Глинской, а боярскому регентскому совету. Опекуном малолетнего великого князя Ивана стал митрополит Даниил.

Летопись рисует нам драматические моменты последних часов государя, его прощания с супругой. Елена кричала и плакала, и государь, сам дико, до криков, страдавший от боли, даже не смог сделать ей последнего напутствия, но «отослал ее сильно». Поцеловал на прощание и велел уходить. Она не хотела, упиралась, но ее увели. Василий III скончался в мучениях в ночь с 3 на 4 декабря 1533 года. Перед самой кончиной он принял монашеский постриг с именем Варлаам. Похоронен в родовой усыпальнице Калитичей — Архангельском соборе Московского Кремля.

Медитация:
16-я Зона

РОН
ТООН
АУО
ИНН
ОСТЕР