Рассматривая процесс становление Российской государственности – от Руси к России – в этой лекции мы более подробно поговорим об одном из важнейших аспектов этого процесса – формировании идеологии, идейной основы Российской государственности. В этом процессе, как неоднократно подчеркивалось в предыдущих лекциях, определяющую роль играла Русская Православная Церковь.
После обретения в 1448 году автокефалии (самостоятельности) от Константинопольского патриархата во главе Русской церкви стоял митрополит, резиденция которого располагалась в Москве. Ему подчинялось девять православных епархий — Новгородская, Вологодская, Рязанская, Тверская, Ростовская, Коломенская и др. Главы епархий, архимандриты и игумены крупнейших монастырей, вместе составляли Освященный собор, который созывался время от времени для решения важнейших вопросов. Великий князь нередко принимал участие в работе собора.
Поскольку независимость от Константинополя была установлена совсем недавно, в 1448 году, патриархат не мог с этим столь легко смириться. Отношения были испорчены и восстановлены только при Василии III, в 1515 году. В марте 1518-го — сентябре 1519 года в Москве побывало большое посольство: митрополит Зихны Григорий, патриарший диакон Дионисий, проигумен Пантелеймонова монастыря Савва и монахи афонских монастырей. Патриарх Феолипт в своем послании от июля 1516 года, которое привезла делегация, пытался восстановить прежние отношения церквей: называл Константинопольский патриархат «сущей матерью всех православных христиан», а русского митрополита Варлаама — одним из «ближних детей» этой матери, то есть подчиненным.
Эта позиция делегации на Руси была подвергнута обструкции. Митрополит Варлаам благословил гостей «через порог», торжественной встречи им не было. Написанное столь свысока благословение патриарха просто не приняли. Никаких отношений с Константинопольским патриархатом, кроме равноправных, Василий III и русская митрополия устанавливать не собирались. Восточная православная церковь сильно зависела от Москвы материально – присылаемые из России деньги и «рухлядь» составляли существенную часть бюджета Святой Горы – Афона, еще несколько столетий назад превратившегося в исключительно монашеское обиталище и продолжавшего свое существование и под владычеством Османской империи. После захвата Салоник турками в 1430 году монахи Афона немедленно принесли заверения повиновения султану Мураду II; после падения Константинополя в 1453 году Афон продолжал долгое время пользоваться прежними правами и привилегиями.
В настоящее время на Афоне в Греции находятся 20 православных монастырей: 17 греческих, 1 сербский, 1 болгарский, 1 русский. Всего на Афоне подвизаются сейчас порядка 2000 монашествующих, представители самых разных стран мира.
Историки часто произносят ритуальную фразу о том, что в средневековье церковь определяла все стороны жизни человека, а религия была основой его мировоззрения. Однако современному человеку трудно даже вообразить, насколько вера и религиозный символизм пронизывали все стороны человеческого бытия. Православие организовывало ви́дение мира, потому что делило его на своих и чужих. Специфика России как единственного сильного независимого православного государства порождала мессианские умонастроения: мы единственные, кто правильно верит, в окружении «латинян», «поганых» и мусульман (на подходе были еще и протестанты-«люторы»). И это в контексте эсхатологических ожиданий, близости Конца света, Второго пришествия Христа и Страшного суда!
Отсюда зародилось то пронзительное самоощущение высочайшей ответственности перед Богом и миром за судьбы людей, которое красной нитью будет проходить через всю русскую историю. Отсюда и автократия властей (и симпатия населения к автократии — если на кону такие ставки, то во имя них все позволено!). Отсюда — и постоянная готовность русского человека к самопожертвованию во имя высших целей, к мобилизации, к сверхусилиям, которые, в свою очередь, порождали апатию и равнодушие в промежутках между сверхусилиями, поскольку люди элементарно надрывались, не могли постоянно пребывать в таком духовном и эмоциональном напряжении. Отсюда и высокая планка русской духовности с ее очевидным приматом над умением производить материальные блага и пользоваться ими.
Необходимо коснуться еще одной принципиальной вещи. Именно религия оказывала колоссальное влияние на формирование в глазах людей иерархичности отношений как Небес и Земли (сама конструкция рая и ада уже задает вертикальную иерархию), так и социальной вертикали общественного устройства. Ведь реальностью средневекового человека было не только представление о том, что небесный мир столь же реален, как и земной, но и о том, что оба они составляют единое целое. Отсюда вытекал очень важный момент — нельзя выступать против властей, не усомнившись в правильности Божественного миропорядка. И, наоборот, любой социальный смутьян автоматически оказывался на волосок от преступления против веры. «Вся власть от Бога» — Русь усвоила это очень твердо. Бунтовать, быть оппозиционером, даже просто противоречить власти — грех. На Западе эта доктрина была менее устойчивой в силу меньшей монолитности самой религии, с ее разными конфессиями, многочисленными ересями и критической теологией.
Все вышесказанное, конечно, относится к духовной элите и интеллектуалам — религиозная жизнь народа, как и везде в средние века, благочестием не отличалось — иначе в XVI веке не было бы столько церковных текстов против распутства (вплоть до скотоложества и гомосексуализма, «содомии»), проповедей против пьянства, обличений языческих обычаев и обрядов. Да и уровень образования самих церковнослужителей на рубеже XV–XVI веков был крайне низким, это касалось и степени их знакомства как со Священным Писанием, так и с теми обрядами, которые они совершали. На уровне приходов, особенно на периферии, ситуация была по крайней мере не лучше.
На русском языке практически не было духовной литературы!
Напомним – первыми переводчиками Священного Писания на старославянский, максимально приближенный к разговорной речи наших предков, стали два брата-миссионера из Византии – Кирилл и Мефодий. Это произошло в IX веке. Церковь канонизировала их и признала равноапостольными – и в самом деле, труд, предпринятый братьями для спасения целого народа, был титанический.
В то время считалось, что хвалить Господа можно лишь на трех «ортодоксальных» языках: латинском, греческом и еврейском. Но обучить целый народ греческому, чтобы потом приступить к проповеди, было просто нереально. Братья решили эту проблему как настоящие энтузиасты: за несколько лет они не просто перевели с греческого языка на славянский все необходимые богослужебные тексты, но и разработали письменность для язычников-славян, обучая племена и Слову Божьему, и литургии, и новой азбуке.
Списки со священных книг, переведённых равноапостольными братьями и их учениками, распространялись всё шире и шире. Можно сказать, славянам повезло: Священное Писание на их родном языке досталось им буквально в подарок – и гораздо раньше, чем, например, французам, немцам и англичанам.
Книги на Руси тщательно сохранялись, в церквях и монастырях читали и благоговейно сберегали Священное Писание, а знатные и богатые люди могли позволить себе заказать свой собственный экземпляр. Но была ли на Руси Библия целиком? Как ни странно это прозвучит, ответ будет отрицательным. Многие из 76 книг, составляющих Библию, просто отсутствовали – то ли не были переведены, то ли утратились. Причина проста: эти книги не были настолько необходимы для литургии, как Псалтырь, Евангелия или Деяния апостолов, – и их не переписывали и не заказывали, а может быть, не переводили вообще.
Полный текст православной Библии, то есть все книги Ветхого и Нового заветов, собранные под одним переплетом, появился у нас только в XV веке, благодаря трудам кружка энтузиастов при епископе Новгородском Геннадии. Новые переводы понадобились Геннадию для борьбы с распространившейся в то время ересью «жидовствующих». Всего за год – немыслимо короткий срок по меркам Средневековья – был просмотрен, сверен, выправлен и переписан весь имеющийся в Новгороде и в соседних городах корпус библейских текстов, а те книги, которых не удалось найти, заново перевели с латыни.
Одним из переводчиков был доминиканский монах Вениамин – ученые полагают, что он был хорват, по крайней мере, в его переводах заметно влияние хорватского языка. Имена других членов Геннадиевского кружка также известны – среди них дипломаты, переводчики, переписчики – всего 8 человек. Результат был впечатляющим: толстый том в 1007 листов, богато украшенный и аккуратно переписанный, стал первым на Руси полным сводом Священного Писания на славянском языке.
Напомним, когда Никон в XVII веке затеет унифицировать священные тексты и обряды по более аутентичным греческим образцам, это будет воспринято как нововведение, настолько отличающееся от повседневной практики (на самом деле куда менее каноничной), что возникнет знаменитый раскол.
Русская православная церковь в средневековье была нетерпима к любому вольнодумству и реагировала на него в высшей степени остро, что вело к радикальному уничтожению малейших ростков ересей в самом зародыше. Малейшее сомнение, свое мнение сразу расценивались как измена вере, покушение на самое святое. Раз и навсегда усвоив христианский канон, Русская православная церковь отказывалась его пересматривать. Этот радикализм не давал развиться мнениям и сомнениям в серьезные еретические течения. Недаром те немногие случаи ересей, которые известны, связаны с иностранным влиянием или воздействием чужой, придуманной не на Руси религии или духовного течения (арианство, иудаизм). Своих, доморощенных ересей Россия в средневековье просто не знала. Позже их число все равно оставалось незначительным, причем важно то, что они почти не касались догматики, а были связаны в основном с вопросами церковной дисциплины, аскетики, обрядовой стороны православия.
Вплоть до того, что вопрос о направлении движении Крестного хода вокруг храма – против движения солнца (против часовой стрелки, противосолонь), или по движению солнца (посолонь), вызвал серьезнейшую дискуссию в которой деятельное участие принимал и великий князь. У Ивана III возник спор с митрополитом Геронтием по поводу чисто церковного дела. Великому князю наговорили, что митрополит во время освящения Успенского собора поступил не по правилам, ходил с крестами около церкви не по солнечному восходу. Великий князь рассердился, начал говорить, что за это Бог пошлет гнев свой; начались толки, розыски; в книгах не нашли, как ходить во время освящения церкви, по солнцу или против солнца; но речей было много и был спор большой, которого не решили ни ростовский владыка Вассиан, ни чудовский архимандрит Геннадий, призванные великим князем. Нашествие Ахмата и смерть Вассиана Ростовского прекратили на время спор; но когда все успокоилось, он опять возобновился. Мы не будем вдаваться в долгие подробности – и митрополит, и великий князь действовали в пределах своих возможностей. Проблема была в том, что за это время было выстроено много новых церквей, которые оставались без освящения вследствие нерешенного дела о том, как ходить с крестами.
Вообще от великого князя во многом зависели дела и чисто церковные. И такое положение сохранялось, по крайней мере, до конца XV–XVI века. Так, в преемники заболевшего митрополита Геронтия он назначил благочестивого игумена троицкого Паисия; но Геронтий, выздоровевши, захотел опять на митрополию; Паисий объявил, что так можно, и объявил также, что сам никогда не согласится быть митрополитом: он по принуждению великого же князя согласился быть и троицким игуменом и скоро потом оставил игуменство, потому что не мог превратить чернецов на божий путь, на молитву, пост, воздержание; они хотели даже убить его, потому что между тамошними монахами были бояре и князья, которые не хотели повиноваться ему. Великий князь, лишившись надежды видеть Паисия на митрополии, согласился на вступление Геронтия опять в должность; а в следующем, 1485 году Геннадий Чудовской посвящен был в архиепископы Новгороду Великому.
Еретические движения, возражающие против догматов существующей церкви, стали серьёзной проблемой. Первыми были стригольники, распространившиеся в Новгороде в конце XIV в. Впервые ересь стригольников документируется 1375 г., хотя считается, что возникла она намного раньше. Ее родоначальником считают дьякона Карпа из Пскова. Ересь получила название, видимо, оттого, что еретики были теми людьми в сане, кто умел подстригать под «гуменце» (короткие волосы, подстриженные в кружок) новопоставленных и прежде рукоположенных. Согласно другому мнению, название стригольники пошло от обычая еретиков посвящать в ересь через обряд пострижения.
Существует две версии происхождения этой ереси: одни считают ее результатом внешнего влияния, в частности богомильства, другие – видят корни этой ереси в нестроениях церковной жизни того времени. Одной из причин появления ереси стригольников послужило недовольство взиманием мзды за поставление в священные степени. Другой причиной их выступлений был протест против невежества и низкого нравственного уровня духовенства, изымания платы «от живых и от мертвых». Поскольку основоположники ереси были людьми книжными, то они сеяли большой соблазн среди малограмотного клира.
Установив, что взимание мзды за поставление в священные степени противоречит Евангелию, они заключили, что вся иерархия, поставленная таким образом, незаконна, и совершаемые ею Таинства недействительны, поэтому они пришли к выводу о возможности совершения священнодействий мирянами. Подобно будущим реформаторам, они в своей деятельности опирались на Священное Писание. Ересь распространилась в Новгороде и Пскове и была искоренена через 50 лет при митрополите Фотии, чьи послания псковичам возымели действие, и они в 1427 г. казнили еретиков. С другой стороны, ослаблению ереси содействовало отсутствие сложившего учения и внутреннее разложение, вследствие чего она разделилась на три толка.
Вопрос об устройстве служилого землевладения был в то время связан с вопросом о монастырском землевладении. В XV веке монастыри в Московской Руси так размножились и овладели таким количеством земель и крестьян, что стали возбуждать некоторое беспокойство правительства и светских землевладельцев. У правительства уже не стало хватать удобных земель для помещиков, и великие князья были бы не прочь секуляризовать монастырские вотчины. С другой стороны, земельные богатства монастырей стали смущать самих монахов, которые находили, что «стяжание» противоречит вообще монашеским обетам. Так с разных точек зрения начато было обсуждение вопроса о монастырских землях и возникло целое движение, оставившее яркий след в литературе того времени.
Развитие монастырской жизни в период татарского ига зависело от многих причин. Тяжелые условия жизни в «миру» способствовали удалению от мира в «пустыню». Оставляя города и городские монастыри, иноки шли искать уединения и безмолвия в северные леса и ставили там, в глухой чаще, свои кельи. Но в этих же лесах, в общем движении колонизации, они сталкивались с другими поселенцами. Из пустынного поселения иноков возникал монастырь, а около него крестьянские поселки. Из нового монастыря шли новые иноческие колонии и снова обращались в монастыри. Так в Костромском, Галичском, Вологодском и Белозерском краю монастырская колонизация оказалась во главе народного переселенческого движения и, можно сказать, руководила этим движением. Из одного знаменитого Троице-Сергиева монастыря образовалось не менее 35 монастырей-колоний. Основываясь на новых землях, монастыри содействовали их обработке и получали от благочестивых князей грамоты на занятые ими пространства. Служа центром для крестьянских поселений, монастыри впоследствии, волею князей, делались господами этих поселений. Так создались мало-помалу земельные богатства монашеской братии.
В среде этой братии не все одинаково относились к этим богатствам. Одни малодушно пользовались ими, превратив монашеский подвиг в безбедное житье. Другие стремились воспользоваться громадными средствами монастырей для добрых общественных целей. Третьи, наконец, пришли к убеждению, что монахи вовсе не должны владеть землями и богатствами, а должны кормиться своим рукодельем. Когда, к концу княжения Ивана III, монастырские вотчины достигли громадных размеров и обнаружились темные стороны монастырского землевладения, тогда и возник спор о нем в письменности и на церковных соборах. Во главе спорящих стали два выдающихся представителя тогдашнего монашества: Иосиф Волоколамский, или Волоцкий (по фамилии Санин, игумен Волоколамского, им же основанного монастыря), и Нил Сорский (по фамилии Майков, основатель скита на р. Соре близ Белаозера).
Первый из них был строгий монах и отличный хозяин, одинаково способный и к литературной деятельности, и к практической. Отлично устроив и обогатив свой монастырь, он умел поддерживать в нем порядок и крепкое подвижническое житие. Видя на своем хозяйстве, что богатство не портит монастырских нравов, он думал, что монастыри могут богатеть и с пользою употреблять свои средства для высоких целей. Он говорил между прочим: «Если у монастырей сел не будет, то как честному и благородному человеку постричься? А если не будет доброродных старцев (то есть монахов), откуда взять людей на митрополию, в архиепископы, епископы и на другие церковные властные места? Итак, если не будет честных и благородных старцев, то и вера поколеблется». Так защищал он землевладение монастырей.
Против него с неменьшим убеждением выступал Нил и его ученики и последователи, получившие название «заволжских старцев», так как все они были из северных, за Волгой основанных монастырей. Нил был монах-отшельник, не признававший никаких связей монастыря с миром и никакого богатства у монашествующей братии: монахи должны решительно оторваться от мирских забот, быть пустынножителями и нестяжателями, кормиться трудами рук своих и всем существом своим стремиться к Богу, не радея ни о чем земном.
Вопрос, поднятый в отвлеченном споре, был перенесен на житейскую почву и рассмотрен на церковном соборе 1503 г. Большинство собора стало на сторону взглядов Иосифа и в этом духе составило соборное определение в пользу монастырского землевладения. Светская власть не решилась идти против соборного авторитета, и монастырские вотчины не только уцелели, но и продолжали расти. Монастыри не только получали земли от государей, но и сами покупали их, принимали в заклад, одолжая под них деньги светским людям, и, наконец, получали их в дар от благочестивых людей на помин их души.
Практическое направление духовенства, опираясь на сочинения Иосифа Волоцкого, создало целую школу монахов-администраторов и хозяев, прозванных «иосифлянами» по имени их учителя Иосифа. Нуждаясь в поддержке светской власти для ведения своих обширных хозяйственных дел, «иосифляне» отличались податливостью и угодничеством перед великими князьями, чем и вызывали против себя укоры и обличения суровых заволжских «нестяжателей», среди которых в особенности отличался инок из князей Патрикеевых, по имени Вассиан Косой. Против «иосифлян» писал также и ученый афонский монах Максим Грек, призванный в Москву с Афона для перевода греческих книг и разбора великокняжеской библиотеки (о нем ниже). Борьба двух направлений вспыхивала постоянно по самым разнообразным делам и проникала во все стороны тогдашней церковно-общественной жизни. За резкость своих обличений и за несочувствие второму браку великого князя Василия III Вассиан Косой и Максим Грек даже попали в опалу и были заточены в монастыри.
Разница направлений сказалась также в очень громком деле о «ереси жидовствующих». Название этой ереси, появившейся в 1470-х гг. в Новгороде, пошло от известного сочинения прп. Иосифа Волоцкого «Просветитель, или обличение ереси жидовствующих». Впоследствии было установлено, что она представляла собою смесь иудаизма и христианского рационализма, поэтому вслед за прп. Иосифом ее определили как отступничество (апостасию) от христианства.
Эта ересь возникла в Новгороде в 1471 г., в годы присоединения Новгорода к Москве, и из Новгорода перешла в Москву. Под ее влияние попало в основном белое духовенство и монашество в вологодских лесах, придерживавшееся учения о нестяжательстве, которое было также одним из положений ереси жидовствующих. Протекло более пятнадцати лет от начала ереси раньше, чем ее открыли. Тогда противостояние Новгорода и Московского княжества близилось к своему логическому завершению, часть бояр олигархической республики пыталась избежать скорого присоединения к южному соседу. Недовольные политикой Москвы, они пригласили князя Михаила Олельковича, правнука знаменитого литовского князя Ольгерда. Его правление в городе не оставило о себе какой-либо значительной памяти, кроме, разве что, одного, казалось бы, непримечательного момента.
В свите приглашённого из-за рубежа князя оказался некий еврей(«жидовин») Схария. Впоследствии в полемической литературе, написанной оппонентами «жидовствующих», он назывался известным астрологом и чернокнижником. Его широкие познания в области разных нетривиальных наук заинтересовали некоторых новгородских клириков. Вскоре в Новгороде появились и другие евреи. Иосиф Волоцкий, знаменитый церковный деятель, перечислил их имена: Осиф, Шмойло, Скарявей, Мосей и Хануш. Еретики отрицали учение о Боговоплощении, о почитании икон и святых мощей, учение о воскресении мертвых. Поводом для оживления ереси послужил 1492 г., который по занесенному из Византии поверью считали датой конца мира, так как в этом году заканчивались 7000 лет от его создания. Это заблуждение настолько укоренилось на Востоке среди православных, что даже пасхалия была доведена только до 1492 г. Еретики, будучи хорошо образованы, не признавали этих вычислений и несбывшееся предсказание использовали как доказательство отступления Православия от истины.
Число заинтересованных иудейским учением стало расширяться. Среди них оказался, помимо священников, светский человек, Григорий Тучин, представитель знатного боярского рода. После разгрома новгородской вольницы он перешёл на службу к Ивану III и порекомендовал ему лояльных священников, неких Алексея и Дениса, которые были последователями этого учения (т.е. уже несли в себе «жидовствующую заразу»).
Вообще-то контакты между евреями и христианами были обычным делом для европейской жизни тех лет. Русская земля не была исключением — прослойка иудеев присутствовала в крупных торговых центрах, которым, например, являлся Новгород. В XV веке начали появляться переводные работы западных богословов, в которых осуждалось влияние иудаизма. Эти литературные памятники были позаимствованы из Византии, и русские книжники просто перерабатывали богатое теософское наследие. Реальных антисемитских настроений ни в Москве, ни в Новгороде не наблюдалось.
Для иудейских общин того времени приобретение новых последователей своей религии тоже было в порядке вещей. Это даже поощрялось — таким образом поддерживалась жизнеспособность закрытых иудейских корпораций. Переход христиан в иудаизм не являлся чем-то из ряда вон выходящим. Тем не менее в случае «жидовствующих» нельзя говорить о переходе из одной веры в другую. В 1480 г. эта ересь переносится новгородскими священниками в Москву, распространяется в высших слоях московского духовенства и общества и проникает в ближайшее окружение великого князя, даже на митрополичью кафедру был возведен еретик Зосима. Развитию ереси способствовало отсутствие взаимопонимания между высшим церковным руководством и политической властью, поэтому в борьбе с этой ересью порою политические интересы брали верх над церковными.
Ересь обнаружилась совершенно случайно. Новый новгородский архиепископ Геннадий узнал о «непотребствах», учиняемых «жидовствующими», от одного раскаявшегося попа, пришедшего к нему за прощением. Среди прочего, этот клирик рассказал Геннадию об одном эпизоде: на очередной встрече еретиков, во время которой они перебрали с алкоголем, как часто бывает в таких ситуациях, возник теологический спор. Поп Наум стал свидетелем обсуждения. Именно тогда он узнал о фактах богохульств новгородских священников: осквернение икон, отрицание Троицы и божественного происхождения Иисуса Христа.
Геннадий незамедлительно начал расследование. Он смог с помощью свидетельских показаний раскрыть широкую сеть еретиков. Полученные доказательства он отослал в Москву Ивану III и предложил созвать церковный собор. Он состоялся в 1488 году, это движение было признано ересью, а еретики были признаны виновными — отступники подверглись битью кнутом и «градским казням» без лишения их жизни.
Вот только действия архиепископа Геннадия не возымели должного эффекта. Московская часть еретиков фактически не пострадала. Напротив, она стала укрепляться, приобретая высоких покровителей в среде приближённых к великому князю вельмож. В столице еретическому учению «жидовствующих» стали покровительствовать многие высокопоставленные светские и духовные лица. Среди них особо выделялись дьяки великого князя Фёдор и Иван Курицыны и архимандрит Симонова монастыря Зосима.
Последний в 1490 году занял вакантное место московского митрополита, после чего началась активная кампания против архиепископа Геннадия. Глава церкви усомнился в лояльности своего подчинённого. Геннадий же, в свою очередь, потребовал созвать очередной собор для того, чтобы раз и навсегда разобраться с еретиками, спокойно жившими в Москве.
Собор вновь осудил еретиков, однако наказание понесли не все. В очередной раз пострадали представители новгородского клира — они были осуждены на гражданские казни. Всего пострадали 9 человек. И вновь, как несколько лет назад, приговоры оказались достаточно мягкими, а светские приверженцы «жидовствующих» отделались лёгким испугом. Исследователи склоняются к тому, что определённое влияние на вынесение таких гуманных решений оказал сам великий князь Иван III. Московский кружок снова не пострадал, однако очередной церковный собор заставил «жидовствующих» тщательнее скрывать свои собрания.
История ереси «жидовствующих» оказалась тесно связана с внутриполитической борьбой в окружении Ивана III. Фактически еретики группировались вокруг невестки великого князя, дочери молдавского господаря Стефана III Елены Волошанки (что ее в конечном счете и погубило). По другую сторону баррикад оказались сторонники Софьи Палеолог.
В 1494 году противникам партии Волошанки и Фёдора Курицына удалось сместить Зосиму, которого считали причастным к еретическим течениям. Однако влияние «жидовствующих» на Ивана III было настолько сильным, что, казалось, ничто не может пошатнуть их положения. Ситуация сменилась в противоположную сторону за чрезвычайно короткое время. Это связано с двумя обстоятельствами — провалом попытки Ивана III ограничить земельные привилегии церкви с одной стороны и тяжёлой болезнью самого великого князя с другой. Глава государства, чувствуя, что близок час смерти, внезапно становится чрезвычайно лояльным к клирикам. С этим связано и возвышение знаменитого преподобного Иосифа Волоцкого.
В 1504 году состоялся очередной церковный собор, на котором ересь «жидовствующих» была окончательно разгромлена. Русское законодательство того времени не предусматривало смертной казни против еретиков. Судьба «жидовствующих» оказалась в руках великого князя — и была предрешена именно после победы одной из группировок внутри великокняжеского дома. В отличие от прошлых решений русских клириков, теперь наказания были максимально жёсткими. Фактически вся партия Волошанки была разгромлена, сама она была заключена в тюрьму, где и умерла «нужной смертью» (то есть была убита) в январе 1505 года, братьев Курицыных казнили в Москве, а наиболее видных представителей еретиков сожгли в Новгороде.
Русское общество неоднозначно встретило такие жёсткие меры против еретиков. В полемических трудах Иосиф Волоцкий пытался доказать, что именно таким способом нужно бороться с преступниками против веры, однако его оппоненты, опираясь на Священное Писание, резко осуждали радикальные меры, предпринятые в 1504 году.
Таковы были главные темы, занимавшие московскую письменность на рубеже XV и XVI вв. Возобладавшее в ней иосифлянское направление, утверждавшее сложившиеся церковные обычаи, что было очень удобно для государственной власти, потому что поддерживало единодержавие и самодержавие в Московском государстве. Именно потому «иосифляне» и занимали выдающиеся церковные должности с постоянным покровительством великих князей.
В княжение Василия Ивановича споры о монастырских вотчинах и казни еретиков продолжались. Иосифляне(сторонники Иосифа Волоцкого) стояли за мнения своего наставника, а противники их – белозерские старцы, последователи Нила Сорского(нестяжатели), – в своих сочинениях сильно нападали на Иосифа и его сторонников. Спорили горячо, дело доходило даже до колкостей. Суровый Иосиф, требуя беспощадной казни еретиков, ссылается, например, на апостола, по молитве которого Симона-волхва постигла смерть. Белозерские старцы в своем послании в ответ Иосифу насмешливо напоминают о разнице между ним и апостолами, которые не требовали, чтобы люди казнили еретиков, а молитвою поражали их, и прибавляют: «И ты, господине Иосифе, сотвори молитву, чтобы земля пожрала еретиков...». Думают, что это послание написано учеником Нила, Вассианом Косым(бывший боярин, князь Патрикеев). Он был самым сильным противником иосифлян и написал несколько посланий, где резко изобразил все язвы и пороки в монашестве, происходившие потому, что монастыри были богаты, владели поместьями. Вассиан, как и все нестяжатели, сильно нападает на роскошь в монастырях, на корыстолюбие монахов, на тяжбы их, попрошайство, угодничество сильным и богатым, обременение своих крестьян тяжелыми оброками, лихоимство и пр.
Максим Грек — знаменитый деятель русского просвещения. Род., по предположениям, ок. 1480 г. в Арте (в Албании), в семье высокопоставленной и образованной. Еще юношей Максим для довершения образования отправился в Италию, где занимался изучением древних языков, церковной и философской литературы; здесь он сблизился с видными деятелями эпохи Возрождения, сошелся с известным издателем классиков венецианским типографом Альдом Мануцием, был учеником Иоанна Ласкариса. Особенно сильно подействовал на Максима Иероним Савонарола, который в то время увлекал народ во Флоренции своим пламенным красноречием и беспощадно громил в смелых проповедях роскошь и безнравственность, царившие тогда в Италии. Под его влиянием окончательно определились стойкий нравственный характер Максима, его религиозно-аскетический идеал и дальнейшая судьба. По возвращении из Италии, около 1507 г., он постригся в афонском Ватопедском монастыре, богатая библиотека которого послужила для него новым источником знаний.
У великого князя Василия III было огромное собрание разных греческих рукописей; надо было разобрать их, привести в порядок, а на Руси тогда нельзя было найти человека, который смог бы это сделать, – вот зачем великому князю понадобился ученый грек. Кроме того, надо было перевести некоторые сочинения на русский язык (Толковую псалтырь, Толкования деяний апостольских, Беседы Златоуста и др.).
В 1515 г., в год смерти Иосифа Волоцкого, великий князь Василий III отправил Василья Копыла на Афонскую гору с грамотою ко всем игуменам и монахам 18-ти святогорских монастырей с просьбою прислать на время в Москву из Ватопедского монастыря старца Савву, переводчика книжного. Игумен этого монастыря отвечал, что Савва не может отправиться по старости и болезни в ногах, но что вместо него Ватопед посылает другого инока, Максима, искусного и годного к толкованию и переводу всяких книг церковных и так называемых еллинских. Максим не знал еще русского языка, но монахи считали его незаменимым ходатаем своим перед Москвой и выражали в послании к великому князю надежду, что Максим благодаря своим познаниям и способностям "и русскому языку борзо навыкнет". В Москве Максим был принят великим князем и митрополитом с большим почетом. Первый труд его – перевод толковой Псалтири, сделанный при помощи русских толмачей и писцов (не владея сначала ни славянским, ни русским языком, Максим переводил книги на латинский язык, а с латинского уже переводил русский переводчик), — заслужил торжественное одобрение духовенства и "сугубую мзду" князя; но домой по окончании труда, несмотря на просьбы Максима, отпустили только его спутников. Максим продолжал трудиться над переводами, сделал опись книгам богатой великокняжеской библиотеки, исправлял по поручению князя богослужебные книги — Триодь, Часослов, праздничную Минею, Апостол.
Оставаться келейным книжником в среде тогдашней русской жизни человек таких познаний и религиозных воззрений, как Максим, не мог, и столкновение его с новой средой — при всем благочестии обеих сторон — было неизбежно. Многообразные "нестроения" московского быта, резко противоречившие христианскому идеалу Максима, настойчиво вызывали его обличения, а кружок русских людей, уже дошедших до понимания этих нестроений, видел в нем учителя, преклоняясь перед его нравственным и научным авторитетом. Обрядовое благочестие, грубое распутство и лихоимство, глубокое невежество и суеверие, усугубляемое широким распространением апокрифической литературы, нашли в Максиме горячего обличителя. В вопросе о монастырских вотчинах, разделявшем все русское духовенство на два враждебных лагеря, он естественно явился деятельным сторонником воззрений Нила Сорского и "заволжских старцев" и более опасным противником для "иосифлян", чем ставший его горячим поклонником Вассиан Косой. Близость с Baccиaном и опальным боярином Берсенем Беклемишевым, враждебность митрополита Даниила, сношения с явным врагом России турецким послом Скиндером и резкое неодобрение намерения великого князя развестись с женой решили судьбу Максима. Следственное дело по политическим преступлениям Берсеня и Феодора Жареного послужило для врагов Максима удобным поводом отделаться от него. В апреле и мае 1525 г. открылся ряд соборов, судивших Максима (запись сохранилась только об одном). Виновность Максима выводилась из его книжных исправлений, его обличительной литературной деятельности, его канонических и догматических мнений. Мысль его о неудовлетворительности славянских переводов богослужебных книг была признана ересью; подтверждением обвинения послужили найденные в его переводах отступления от текста, вполне объяснимые описками писцов и его недостаточным знакомством с русским языком.
Слова Максима, что сидение Христа одесную Отца есть лишь минувшее, а не предвечное, с точки зрения православного вероучения, имеют действительно характер еретический, но они объясняются тем, что Максим не понимал разницы между формами "сел" и "сидел". Проповедь Максима о безусловной иноческой нестяжательности была принята за хуление всех русских подвижников, допускавших для своих монастырей владение вотчинами. Наконец, Максим сам признал на соборе, что сомневается в автокефальности русской церкви. Суровым приговором пристрастного собора, утвержденным враждебно настроенным против Максима вел. князем, он был сослан в Волоколамский (т. е. "иосифлянский") монастырь, где заключен в темницу, "обращения ради и покаяния и исправления", с строгим запретом сочинять и с кем-либо переписываться. Положение Максима, окруженного клевретами Даниила, было невыносимо тягостно не только в нравственном, но и в физическом отношении. Поведение его в монастыре, раздражавшее митрополита, вновь обнаружившиеся ошибки в переводах (особенно в житии пресв. Богородицы, Метафраста) — ошибки, на которых Максим, по недоразумению, даже настаивал — и старое подозрение в государственных преступлениях, которое на первом соборе по соображениям политическим не нашли удобным выставить, но которое теперь, со смертью Скиндера, вышло наружу и, может быть, подтвердилось — все это послужило в 1531 г. поводом к вызову Максима на новый соборный суд. Усталый и измученный жестоким заключением, Максим оставил прежний прием защиты — ссылку на ученые доводы, и ограничился заявлениями, что все ошибки — дело не его, а переписчика. Упав духом, он признал себя виновным в "неких малых описях", происшедших не от ереси или лукавства, а случайно, по забвению, по скорости, или, наконец, по излишнему винопитию. Но унижение Максима не удовлетворило оскорбленного самолюбия митрополита, открыто сводившего на соборе личные счеты с подсудимым, и не смягчило его судей: собор отлучил Максима от причащения св. Таин и в оковах отправил его в заточение в тверской Отрочь монастырь. Здесь Максим провел более двадцати лет. Об освобождении его и отпущении на родину тщетно просили и святогорская братия, и патриархи Антиохийский и Константинопольский от имени целого собора и патриарха Иерусалимского. Безуспешны были также просьбы самого Максима, обращенные уже к Иоанну IV ("Сочинения" Максима, ч. II, 316-318, 376-379) и митрополиту Макарию, который отвечал ему: "узы твоя целуем, яко единого от святых, пособити же тебе не можем". Причина, по которой Москва так упорно задерживала Максима, была ему ясно указана еще за тридцать лет перед тем казненным потом Берсенем: Москва боялась его разоблачений, и заступничество патриархов, свидетельствуя о его высоком авторитете за границей, могло ему в этом смысле лишь повредить. В последние годы участь Максима была несколько смягчена: ему разрешили посещать церковь и приобщаться св. Таин, а в 1553 г., по ходатайству некоторых бояр и троицкого игумена Артемия, он был переведен на житие в Троицкую лавру. В том же году царь, отправляясь по обету в Кириллов монастырь на богомолье, посетил Максима, который в беседе с царем посоветовал ему заменить обет богомолья более богоугодным делом — заботой о семьях павших под Казанью воинов. В 1554 г. его приглашали на собор по делу о ереси Башкина, но он отказался, боясь, что и его примешают к этому делу. В 1556 г. он умер.
Сочинения Максима Грека, не считая грамматических заметок, построены по общему типу обличения и распадаются на три больших отдела: I. экзегетические, II. полемико-богословские — против латинян, лютеран, магометан, иудеев (жидовствующих), армян и язычников ("еллинские прелести"), и III. нравственно-обличительные. Последние имеют особенно важный исторический интерес; отрицательные явления тогдашней жизни — от лихоимства властей до половой распущенности, от веры в астрологию до ростовщичества — нашли в Максиме убежденного противника. Уважение, которым Максим пользовался у лучших современников, свидетельствует о том, что значение его сознавалось и в его время. У него находили и книжное поучение, и нравственный совет, и из кельи его вышло немало учеников, между которыми достаточно назвать князя Курбского, инока Зиновия Отенского, Германа, архиепископа Казанского. Многие мысли Максима легли в основание постановлений Стоглавого собора: таковы главы об исправлении книг, о призрении бедных, об общественных пороках, о любостяжании духовенства; лишь в вопросе о монастырских вотчинах собор принял сторону иосифлян. Несмотря на то, что Максим усвоил лишь одну сторону гуманистического образования — приемы филологической критики — и остался чужд содержанию гуманизма, он явился в истории древнерусского образования первым посредствующим звеном, которое соединило старую русскую письменность с западной научной школой.
Вот почему мы о нем так много говорили.
Медитация:
18-я Зона
РОН
АРР
СС
УНИТ
КРОН
© 2001—2024 «Литан» — Центр Открытого Сознания
Графика и дизайн: Ольга Генерозова
Тех. поддержка: Всеволод Кузьмин